А если так, то система не заблокирована. Она в равновесии. Нестабильном. Достаточно толчка, чтобы стрелка качнулась в одну из сторон.

— Встань ровно, — сказал я.

— Зачем?

— Встань ровно и закрой глаза.

Фырк подчинился. Встал на задние лапы, закрыл здоровый глаз. Стоял на постаменте, маленький и серьёзный, готовый к неизвестному.

Я поднял руку. Сосредоточился. Собрал крошечный импульс Искры — не больше щелчка пальцами, искорку на кончике указательного — и легонько коснулся его носа.

Щёлк.

Фырк мигнул.

И исчез.

На том месте, где секунду назад стоял материальный бурундук в кедах, парила полупрозрачная синеватая фигурка, бесплотная, лучистая, окутанная тем мягким свечением, которое я помнил по Муромской больнице.

Дух. Настоящий.

Контуры тела подрагивали, как отражение в воде, и сквозь него просвечивали руны на постаменте.

Кеды лежали на металле. Пустые. Два крошечных красных ботиночка с белыми шнурками, рядышком, как ботинки у порога.

— Ого! — Фырк завис над постаментом. — О-го-го!

Он посмотрел на свои лапы. Прозрачные, голубоватые, без когтей, без подушечек. Провёл одной сквозь другую. Лапа прошла насквозь, не встретив сопротивления.

— Я прозрачный! — его голос зазвенел, как бывало раньше, когда он существовал в астрале, — без материальных обертонов, чистый, звонкий. — Двуногий, я лечу! Я невесомый! Я…

Он взмыл к потолку. Описал круг, два, три. Пронёсся сквозь стену, вылетел обратно, пролетел через Серебряного (тот поморщился, как от сквозняка) и завис перед моим лицом, раскинув бесплотные лапы.

— Ну ты даёшь, двуногий! — выпалил он. — Я забыл, как это! Никакой тяжести! Никакого зуда! Не чешется! Не хочется в туалет! Не мёрзну!

Его восторг длился секунд десять. Потом что-то изменилось. Я увидел, как его призрачная мордочка вытянулась. Ноздри раздулись. Глаза широко раскрылись. Оба, и здоровый, и заплывший, который в астральной форме выглядел просто более тусклым.

— Подожди, — сказал Фырк, и его голос дрогнул. — А запахи? Где запахи? Я не чувствую запахов! Не чувствую…

Он замер. Повисел. Медленно опустился к постаменту.

— Я не чувствую вкуса, — произнёс он тихо. — Сыра нет. Ветчины нет. Шоколада нет. Я… пустой.

Повисла пауза. Та самая, что наступает в палате, когда пациент просыпается после наркоза и обнаруживает, что ампутированная нога действительно ампутирована.

— Нет, — сказал Фырк решительно. — Нет, нет, нет. Верни как было. Немедленно.

— Сосредоточься, — сказал я. — Подумай о сыре.

— О сыре?

— О сыре. О ветчине. О птифурах из «Метрополя». О том, как тает на языке пармезан. О тепле. О сне. О том, как чешется за ухом.

Фырк зажмурился. Его призрачное тело задрожало, замерцало, контуры поплыли, стали плотнее, гуще. Свечение сменилось с голубого на тёплое, золотистое.

Хлопок.

Негромкий, сухой, как щелчок суставов. И на постаменте, на холодном металле, рядом с кедами, плюхнулся бурундук. Живой, мохнатый, тёплый, с бешено колотящимся сердцем. Голыми задними лапами на ледяных рунах.

— Ой-ой-ой! — Фырк запрыгал по металлу, поджимая лапы. — Холодно! Где мои кеды⁈ Двуногий, кеды!

Я подвинул ему обувь. Фырк влез в кеды (как он это делал, оставалось загадкой — у бурундучьих лап нет анатомических предпосылок для обувания, но Фырк справлялся с этим так же небрежно, как справлялся с произношением шипящих).

Потопал, утрамбовывая. Выпрямился.

Обнюхал воздух. Ноздри задвигались.

— Озон, — сообщил он. — Металл. И… — он повёл носом в сторону Серебряного, — дорогой одеколон. Ого, лысый, у тебя вкус есть.

Серебряный не ответил. Он стоял у постамента и смотрел на Фырка с выражением, которое я раньше видел только у кардиохирургов, когда пациент, списанный с операционного стола, вдруг начинал самостоятельно дышать.

Азарт.

— Гибрид, — произнёс Серебряный. Тихо, для себя. — Не дух и не плоть. Оба состояния сохранены в равновесии, и переключение… по желанию?

— По желанию, — подтвердил я. — Или от внешнего импульса. Моего. Искра, которую я передал, не перезапустила астральное тело — она создала… мост. Между двумя состояниями. Как двухфазная система. Вода и лёд при нуле градусов: в зависимости от того, добавляешь тепло или отнимаешь, получаешь либо жидкость, либо кристалл. Но вещество — одно.

Серебряный посмотрел на меня. Потом на Фырка. Потом снова на меня. И улыбнулся. По-настоящему широко, без расчёта и подтекста. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его лице не усмешку, не ухмылку, не фирменное поднятие уголка губ, а улыбку.

Искреннюю между прочим.

— Гениально, — произнёс он. И поправил манжеты. Привычным, автоматическим жестом, который означал, что Серебряный возвращается в свой обычный режим. Маска встала на место. — Впрочем, как и всё, что я делаю.

— Ты? — Фырк задрал голову. — Это двуногий меня щёлкнул по носу, а не ты, лысый! Ты тут только кнопки нажимал!

Серебряный проигнорировал замечание с тем высокомерным достоинством, которое даётся одним лишь рождением в правильной семье.

— Практические следствия, — он загнул палец. — Таможню проходит в астральной форме. В номере отеля материализуется и ест свой чёртов сыр. На консилиуме — снова дух, сидит на вашем плече, никто не видит, никто не знает. Идеально.

— А в самолёте? — спросил Фырк.

— В самолёте — духом, — отрезал Серебряный. — Во-первых, места мало. Во-вторых, бурундук на борту первого класса Имперских авиалиний вызовет вопросы, на которые у меня нет ответов. В-третьих, — он посмотрел на Фырка и добавил с расстановкой: — стюардессы подают еду в самолёте, и я не намерен объяснять экипажу, почему пассажир в двадцать седьмом ряду кормит воздух.

Фырк надулся. Щёки раздулись, хвост вздыбился, уши прижались.

— Значит, в самолёте мне нельзя есть, — подытожил он мрачно. — Семь часов полёта без еды. Ты хоть понимаешь, лысый, что для моего метаболизма это как для тебя — неделя голодовки?

— Переживёте, — Серебряный одёрнул полы пиджака. — А теперь, Илья Григорьевич, — он повернулся ко мне, и его тон сменился на деловой, — вам пора. Борт через четыре часа. Документы и легенду для консилиума обсудим по дороге в аэропорт. Ваш чемодан уже собран моими людьми.

— Вы собрали мой чемодан? — я поднял бровь.

— Мы собрали ваш чемодан, подобрали вам костюм, галстук, обувь и зарезервировали номер в «Кларидже». Я не позволю представителю Российской Империи явиться на международный консилиум в мятом халате и со следами бурундучьей шерсти на плече.

Фырк фыркнул. Но я заметил, что его глаза блестели иначе — не обидой или раздражением, а с предвкушением.

— Лондон, — произнёс он, перекатывая слово на языке. — Никогда не был. За триста лет — не сложилось.

— Тебя и не звали, — заметил я.

— А теперь зовут. Ну, полузовут. В качестве невидимого зайца. Но я возьму, что дают.

Он перебрался ко мне на плечо. Устроился в привычной ложбинке у шеи. Прижался тёплым боком.

— Двуногий?

— М?

— Спасибо.

Я не ответил. Просто провёл пальцем по его спине, чувствуя под подушечкой рёбра и мех, и стук маленького сердца, которое билось двести раз в минуту и означало, что всё в порядке.

Серебряный уже шёл к двери. Мы двинулись следом.

Чёрный лимузин скользил по Кутузовскому проспекту, и Москва за тонированными стёклами проплывала панорамой, которую я видел впервые.

В прошлой жизни я знал этот город, ходил по нему ногами, стоял в его пробках, материл его погоду. Но эта Москва была другой. Шире, тяжелее, более имперской.

Сталинские высотки, которые я помнил, здесь стояли иначе — не декорацией ушедшей эпохи, а рабочими зданиями действующей власти, с гербами на шпилях и караулами у подъездов. И назывались они, конечно, не сталинскими.