И вперемешку с ними — стеклянные башни, современные, острые, но с рунической вязью на фасадах, которая превращала каждый небоскрёб в гибрид технологии и чародейства.

Февральское солнце било в стекло, и свет ложился на кожаный салон косыми полосами.

За рулём сидел человек из людей Серебряного — молчаливый, с коротким затылком и ушной гарнитурой, из тех водителей, которые не задают вопросов и не запоминают лиц. Рогов ехал во второй машине, замыкающей. Привычка конвойного, которую он, видимо, не собирался менять до конца карьеры.

Серебряный сидел рядом со мной на заднем сиденье. Ноги в безупречно начищенных туфлях скрещены, блокнот раскрыт на колене, в пальцах ручка с золотым пером, которой он делал пометки мелким, аккуратным почерком.

Человек, который даже в движущемся автомобиле ухитрялся писать ровно.

Фырк дремал у меня за пазухой. Материальный, тёплый, свернувшийся калачиком во внутреннем кармане пиджака — того самого, что подобрали люди Серебряного.

Тёмно-синий, шерстяной, британского кроя. Сидел неплохо. Хотя мне казалось, что я выгляжу в нём как хирург, переодетый в дипломата: вроде бы все детали правильные, но поза выдаёт.

— Итак, — Серебряный перевернул страницу блокнота. — Легенда.

— Слушаю.

— Вы летите как независимый медицинский консультант. Не от Российской Империи. Не от Канцелярии. Не от Гильдии. Вас наняла британская сторона — через подставной благотворительный фонд, который финансирует исследования в области редких заболеваний. Фонд называется «Меридиан Хелз Инициатив», зарегистрирован в Цюрихе, председатель — вымышленное лицо с настоящим паспортом. Документы безупречны, я проверял лично.

Он протянул мне папку. Плотную, кожаную, с тиснёным логотипом. Внутри — контракт на трёх языках, копия лицензии, рекомендательные письма от двух европейских клиник, которые я ни разу не посещал, и карточка с контактами.

— «Мастер-целитель Разумовский, специализация — редкие метаболические и нейродегенеративные заболевания», — прочитал я вслух. — Звучит солидно.

— Звучит нейтрально. В этом весь смысл. Вы — лекарь. Не маг или агент. Вы не представляете какую-либо сторону. Лекарь, которого пригласили к тяжёлому пациенту, потому что местные специалисты зашли в тупик. Это ваша роль, и выходить за неё — значит создать мне проблемы, которые я не намерен решать.

Он произнёс последнюю фразу тем тоном, каким профессора говорят: «Вопросы на экзамене будут сложнее». Не угроза, а констатация.

— Понял, — сказал я. — Никаких фейерверков и конфликтов. Посмотрел, поставил диагноз, уехал. Все, как я люблю.

— Знаю, как вы любите, Илья Григорьевич. Впрочем вы правы. И в особенности — никаких конфликтов с Орденом Святого Георгия.

Я поднял бровь. Орден Святого Георгия — британский аналог нашей Инквизиции. Я знал о них немного, только то, что цеплял из разговоров Серебряного и обрывков новостей. Организация со средневековым названием и вполне современными методами.

— Орден контролирует всё, что связано с Искрой на территории Соединённого Королевства, — продолжил Серебряный, и ручка чертила на полях блокнота что-то вроде схемы. — Диагностику, лечение, артефакты, обучение. Они не просто регулятор, они — монополист. И, как любой монополист, не терпят конкуренции. Появление русского лекаря с неизвестными способностями в лондонском госпитале заставит их… насторожиться.

— Насторожиться — это мягко сказано?

— Значительно мягче, чем следовало бы. Орден считает британскую медицинскую магию лучшей в мире. Любой чужак, который демонстрирует что-то, выходящее за рамки их понимания, автоматически становится объектом интереса. А интерес Ордена — штука, от которой потом долго отмываешься.

Серебряный закрыл блокнот. Положил ручку в нагрудный карман. Посмотрел на меня, и в этом взгляде была та серьёзность, которая появлялась у него, когда дело касалось не тактики и не политики, а безопасности. Моей безопасности.

— Сонар, — произнёс он раздельно. — Вашу диагностическую способность. Не демонстрируйте. Ни при каких обстоятельствах. Используйте, когда необходимо, но так, чтобы со стороны это выглядело как обычный клинический осмотр. Руками, глазами, стетоскопом. Никаких светящихся глаз, никаких трансов, никаких внешних проявлений. Впрочем, вы уверенно ее скрывали долгое время. Так что думаю справитесь. Вы — блестящий диагност старой школы. Всё. Точка.

Я кивнул. Это было разумно. Более чем разумно. В чужой стране с чужой юрисдикцией, в больнице, набитой людьми, которые следят за каждым жестом, — светить Сонар было бы не авантюрой, а клиническим идиотизмом.

— Контакт, — Серебряный достал из кармана визитку и протянул мне. Белый картон, золотое тиснение. — В Хитроу вас встретит человек по имени Эдвард Чилтон. Атташе по культурным связям при российском посольстве. Официально — дипломат. Фактически — мой человек в Лондоне. Он введёт вас в курс по пациенту, обеспечит логистику и, если понадобится, прикроет.

— А если понадобится больше, чем прикрытие?

— Тогда звоните мне, — Серебряный произнёс это буднично, как произносят номер такси. — Но до этого, Илья Григорьевич, лучше не доводить. Я не могу вести войну на два фронта. Демидов здесь. Вы — там. Не создавайте мне второй пожар, пока я тушу первый.

Фырк шевельнулся за пазухой. Высунул нос, принюхался, втянул обратно. Даже во сне его нюх работал.

Мы свернули на шоссе. Движение разредилось — утренний поток шёл в город, а не из него. Шереметьево приближалось. Я видел, как вдали, над линией деревьев, мелькнул силуэт взлетающего лайнера.

У терминала бизнес-авиации лимузин остановился мягко. Водитель вышел, открыл багажник. Чемодан — один, компактный, чёрный, с кодовым замком — перекочевал на тротуар. Рогов из замыкающей машины кивнул: периметр чист.

Серебряный вышел вместе со мной. Не для того, чтобы проводить, — для этого он слишком ценил своё время. Для того, чтобы закончить разговор.

Мы стояли у входа в терминал. Холодный февральский ветер трепал полы его пальто, и Серебряный, разумеется, не обращал на это ни малейшего внимания. Менталисты, кажется, не мёрзли. Или просто не подавали виду.

— Величко, — сказал я. — И Ворон. Вы обещали.

— Я помню, — ответил Серебряный. — Величко будет под лучшим наблюдением, какое может обеспечить Канцелярия. Рунологи работают, браслет снимут аккуратно. Всё под контролем.

Он протянул руку.

Я пожал. Рукопожатие было коротким, сухим, деловым. Но крепким. Серебряный жал руку так, как жмут люди, привыкшие к тому, что слово стоит дорого и не нуждается в дополнительных подкреплениях.

— Удачи, Илья Григорьевич, — произнёс он. И, помедлив секунду, добавил: — Поставьте им диагноз, от которого у Ордена отвиснет челюсть. Мне нужен этот козырь.

— Постараюсь, — сказал я.

Серебряный развернулся и пошёл к машине. Пальто распахнулось на ветру, на секунду обнажив подкладку — шёлковую, в тонкую полоску. Даже подкладка у этого человека была безупречной.

Я подхватил чемодан и вошёл в терминал.

Частный борт оказался не совсем частным.

Серебряный, при всём его влиянии, не стал выделять отдельный самолёт — это привлекло бы внимание, которого мы избегали. Вместо этого мне достался билет в закрытую секцию бизнес-класса рейса Москва — Лондон.

Восемь кресел, отгороженных от основного салона матовой перегородкой. Широкие, кожаные, с откидывающимися спинками и индивидуальными мониторами. Между креслами — деревянные столики с лампами под абажурами, которые делали секцию похожей скорее на читальный зал дорогого клуба, чем на самолёт.

Я занял своё место. Третий ряд, у окна. Уложил чемодан в верхний отсек, опустился в кресло и позволил себе выдохнуть.

Впервые за это время я сидел в кресле, и никто не кричал «Лекаря сюда!», не стрелял ментальными бичами, не истекал кровью и не превращался из духа в бурундука и обратно.

Просто кресло. Тишина. И гул турбин, набирающих обороты на рулёжке.

Фырк сидел на моём плече в астральной форме — лёгкое прохладное присутствие, которое я ощущал не кожей, а Искрой. Привычное ощущение.