— Илья! — его голос звенел от возбуждения. — Ты не поверишь! Иди сюда, быстрее!

Я подошёл к нему, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Что-то случилось. Что-то важное.

— Ночью у него появился роговичный рефлекс, — затараторил Семён, не давая мне вставить слово. — Не просто дёргание века, как раньше, а полноценный рефлекс! Оба глаза! Я проверял каждый час, и с каждым разом реакция становилась сильнее!

— А сейчас?

— А сейчас… — Семён сделал драматическую паузу и указал на монитор ЭЭГ. — Смотри сам!

Я посмотрел на распечатку, которую он протягивал мне. Несколько часов назад линии были почти плоскими — минимальная активность, на грани чувствительности аппаратуры. То, что мы видели при первом обследовании.

Но теперь…

Теперь среди этих плоских линий появились другие. Медленные, широкие волны, похожие на холмы на горизонте. Редкие, но отчётливые.

— Дельта-волны, — произнёс я, и мой голос прозвучал хрипло от волнения. — Первая фаза сна. Он просыпается, Семён. Его мозг возвращается к жизни.

Семён кивнул так энергично, что чуть не свернул себе шею.

— Именно! Я сначала не поверил, думал, артефакт, помехи. Проверил все соединения, перезагрузил аппарат, сделал новую запись. То же самое! Это не помехи, это реальная активность!

Я смотрел на эти волны — слабые, редкие, но настоящие — и чувствовал, как усталость отступает, сменяясь чем-то похожим на эйфорию.

Мы сделали это.

Гаранин говорил, что Боренька — «овощ». Говорил, что мозг мёртв, что шансов нет, что нужно просто поддерживать витальные функции и ждать, пока семья согласится отключить аппаратуру. Говорил, что мы зря тратим время и ресурсы.

А мы доказали, что он ошибался.

Терапевтическая гипотермия сработала. Охлаждение замедлило метаболизм мозга, остановило каскад апоптоза, дало нейронам время на восстановление. И они начали восстанавливаться. Медленно, постепенно, но начали.

Это была победа. Маленькая, осторожная, ещё не окончательная. Боренька всё ещё был в коме, всё ещё не мог говорить или двигаться, всё ещё зависел от аппаратуры. Но его мозг был жив. И с каждым часом, с каждым днём он становился всё более живым.

Я положил руку на плечо Семёну.

— Это твоя победа, ты знаешь? — сказал я. — Я только придумал план. А ты его выполнил. Ты держал его сердце стабильным, пока мы охлаждали его мозг. Ты не дал ему умереть, когда риски были максимальными. Ты спас ему жизнь, Семён. Ты спас ему мозг.

Семён смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них была радость, гордость, неверие. Как будто он не мог поверить, что это правда, что я говорю эти слова именно ему.

— Я… я просто делал то, что ты сказал, — пробормотал он. — Следовал твоим инструкциям…

— Нет, — покачал я головой. — Ты принял решение. Когда Гаранин давил на тебя, когда грозил жалобами и увольнением, ты не отступил. Ты выбрал бороться за пациента, а не сдаться системе. Это твоё решение, Семён. И твоя победа.

Он молчал несколько секунд, не в силах скрыть улыбку, которая расползалась по его лицу. Потом выпрямился и кивнул — уже не как ординатор, получивший похвалу от старшего коллеги, а как врач, который знает себе цену.

— Спасибо, Илья, — сказал он. — За доверие. За то, что дал мне шанс.

— Ты его заслужил.

После обхода реанимации я направился обратно в психиатрическое отделение. Нужно было проверить отца Вероники, убедиться, что с ним всё в порядке, договориться со Шпаком о времени второй процедуры.

По дороге я заглянул к Веронике. Она уже сидела на кровати, одетая в больничную пижаму вместо ночной рубашки. Цветы, которые принесли подруги, стояли в вазе на тумбочке, наполняя палату ароматом свежести.

— Как ты? — спросил я.

— Лучше, — она улыбнулась. — Намного лучше. Голова ясная, как будто… как будто кто-то открыл окно и впустил свежий воздух.

— Это потому что паразита больше нет.

— Я знаю, — она помолчала. — Илья, как ты? Ты совсем не спал нормально. И… что с папой? Ты говорил, у него то же самое. Шпак займётся им?

— Обязательно, — кивнул я. — Я как раз иду его проверить и договориться с Леонидом Аркадьевичем о второй процедуре. Шпак вчера сильно истощился, но к сегодняшнему утру должен был восстановиться достаточно.

— Хорошо, — в её глазах мелькнула тревога. — Папа… я помню, как он кричал на тебя. Обзывал тебя. Эта тварь в его голове… она ещё более агрессивная, чем та, что была во мне.

— Справимся, — сказал я уверенно. — Мы уже знаем, как это работает. Вторая операция будет легче.

Я вышел из палаты и направился к палате Сергея Петровича. Она была в конце коридора, за поворотом. Когда я приблизился, заметил, что дверь приоткрыта.

Странно. По протоколу двери в палатах психиатрического отделения должны быть закрыты.

Я ожидал услышать крики или стоны — отец Вероники не отличался спокойным нравом даже под седацией. Но там было тихо. Подозрительно тихо.

Я заглянул внутрь и замер.

Сергей Петрович лежал на кровати, но выглядел он совсем не так, как вчера. Его лицо было землистого цвета, с серым, нездоровым оттенком. Дыхание было поверхностным, прерывистым, как у человека, который борется за каждый вдох. На мониторе показатели мигали красным — давление упало до критических значений, сатурация кислорода была ниже нормы.

Ему стало хуже. Значительно хуже.

У кровати, спиной ко мне, стоял Шпак.

— Леонид Аркадьевич! — я ворвался в палату, не думая о приличиях. — Что происходит⁈ Его состояние ухудшилось! Я же просил вас отдохнуть, восстановить силы, не начинать процедуру без меня!

Шпак медленно повернулся.

То, что я увидел на его лице, заставило меня остановиться.

Это был не Шпак-победитель, не Шпак-специалист, который только что провёл сложную операцию. Это был Шпак-растерянный. Шпак-испуганный. Его обычно надменное лицо было бледным, в глазах читались шок и недоумение.

— Я отдохнул, — сказал он, и его голос звучал странно, почти неуверенно. — Восстановился достаточно, чтобы провести диагностику. Полчаса назад пришёл сюда, чтобы оценить состояние паразита, спланировать процедуру…

— И?

— И удалил его.

Я замер.

— Что? Как? Вы же говорили, что это займёт часы! Что вы были полностью истощены!

— Я и сам не понимаю! — Шпак всплеснул руками, и в этом жесте была настоящая растерянность, а не показуха. — Я начал сканирование для оценки, просто хотел посмотреть, как глубоко он врос, какие участки поражены… А эта тварь… она практически сама выпрыгнула мне в руки. Сопротивления почти не было. Я едва коснулся её — и она рассыпалась, как сухой лист. Я никогда… — он покачал головой, — никогда такого не видел за всю свою практику.

Я смотрел на него, пытаясь понять, что это значит. Паразит, который так яростно сопротивлялся в голове Вероники, паразит, который прятался за эмоциональными блоками и создавал слепые зоны, паразит, на удаление которого ушло несколько часов работы двух специалистов и одного фамильяра — этот же паразит «сам выпрыгнул» из головы её отца?

Это не имело смысла.

— Подождите, — сказал я медленно, глядя на мониторы. — Если паразит удалён, почему пациенту хуже? При удалении паразита у Вероники ей сразу стало лучше. Она пришла в себя, начала говорить, узнала меня. А здесь…

Я посмотрел на Сергея Петровича. Его лицо было серым, неподвижным. Грудь едва поднималась. Показатели на мониторе продолжали падать.

— Здесь всё наоборот, — закончил я. — Паразита нет, а пациенту хуже.

Несколько секунд я стоял неподвижно, глядя на чёрную дыру в сознании Сергея Петровича, и чувствовал, как холод расползается по позвоночнику. Это было что-то новое. Что-то, с чем я никогда раньше не сталкивался. Что-то, что не описывалось ни в одном медицинском учебнике моего прежнего мира, ни в одном трактате по целительству этого мира.

А потом инстинкты взяли верх.

— Назад! — я оттолкнул растерянного Шпака, который всё ещё стоял у кровати с выражением полного непонимания на лице. — Дайте мне место!