И ушёл, прежде чем я успел ответить.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Мы остались вдвоём. Я повернулся к Веронике.

Она лежала на кровати, бледная, с заплаканным лицом и растрёпанными волосами. Она выглядела истощённой, как человек, который только что пережил тяжёлую болезнь.

Но её глаза — её глаза были живыми. Настоящими. В них была боль, была вина, был страх. Но не было той чужой, холодной пустоты, которая пугала меня последние дни.

Я подошёл к кровати и сел на её край. Матрас прогнулся под моим весом, и Вероника чуть сдвинулась, освобождая мне место.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение было нежным, почти робким. Как будто она боялась, что я отшатнусь, что оттолкну её.

— Илья, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я говорила такие ужасные вещи. Такие страшные, жестокие вещи. Я помню всё, каждое слово, как в кошмарном сне. Я не могла себя контролировать. Я пыталась, честное слово, пыталась. Внутри меня была настоящая я, которая кричала, которая билась о стены, которая умоляла остановиться. Но я не могла. Эта тварь… эта тварь была сильнее.

Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их вытереть.

— Я называла тебя чудовищем. Колдуном. Говорила, что ненавижу тебя. А ты… ты всё равно пришёл. Всё равно спас меня. Почему, Илья? Почему ты не отступил? Почему не бросил меня?

Я взял её руку и поднёс к губам. Поцеловал холодные пальцы, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения.

— Потому что это была не ты, — сказал я тихо. — Ни на секунду. Я знаю тебя, Ника. Знаю твой голос, твой взгляд, твою улыбку. И всё это время я говорил не с тобой, а с этой дрянью в твоей голове. Я видел, как она пытается притвориться тобой, как она использует твоё лицо, твои слова. Но это была не ты. И я ни на секунду в этом не сомневался.

Она всхлипнула и потянулась ко мне.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело содрогается от беззвучных рыданий. Она вцепилась в мой халат, как утопающий вцепляется в спасательный круг, и плакала, плакала, выпуская наружу весь страх, всю боль, всё отчаяние последних дней.

Я держал её и гладил по волосам, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Это не была страсть — сейчас было не время для страсти. Это было облегчение. Нежность. Чувство возвращения домой после долгого и страшного путешествия.

Она была здесь. Она была собой. Она была со мной.

— Всё хорошо, — шептал я, прижимая её к себе. — Всё уже хорошо. Ты в безопасности. Я с тобой. Никто больше не причинит тебе вреда.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. В её глазах была благодарность, была любовь, было что-то ещё — что-то глубокое и важное, что невозможно выразить словами.

— Я люблю тебя, Илья, — прошептала она. — Я так тебя люблю. Даже когда эта тварь контролировала меня, где-то глубоко внутри я знала это. Помнила это. И это… это было единственное, что помогало мне не сдаться окончательно.

— Я тоже тебя люблю, — ответил я. — И никогда не переставал.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Слабой, измученной улыбкой, но настоящей. И это была самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

Вероника хотела, чтобы я остался. Я хотел остаться. Но долг звал меня к другим пациентам — к Бореньке в реанимации, к её отцу в соседней палате, ко всем тем, кто зависел от меня.

— Иди, — сказала она, когда я попытался объяснить. — Я понимаю. Ты врач, у тебя есть обязанности. Я никуда не денусь. Буду здесь, когда вернёшься.

— Я вернусь, — пообещал я. — Как только смогу.

Я вышел из палаты и провёл следующие несколько часов в привычной рутине. Проверил Бореньку — его состояние оставалось стабильным, температура держалась в целевом коридоре, Семён, который уже вернулся из ординаторской, выглядел отдохнувшим и бодрым. Заглянул к отцу Вероники — тот спал под седацией, его показатели были в норме, паразит внутри него притих, словно затаился в ожидании чего-то.

К вечеру я вернулся в палату Вероники. Она не спала, ждала меня.

— Как отец? — спросила она тревожно.

— Стабилен, — успокоил я её. — Шпак отдыхает, восстанавливает силы. Завтра проведём такую же процедуру для него. Всё будет хорошо.

Она кивнула, но тревога не ушла из её глаз полностью. Её отец был сложной темой, я это понимал. Их отношения были непростыми ещё до появления паразита, а после всего, что произошло…

— Останься, — попросила она. — Пожалуйста. Хотя бы на эту ночь. Я не хочу быть одна.

— Хорошо, — сказал я. — Просто посижу здесь. Нужно убедиться, что ты в порядке.

В палате было кресло для посетителей — старое, продавленное, явно помнившее лучшие времена. Я опустился в него и почувствовал, как усталость, которую я сдерживал весь день, наконец настигла меня. Веки стали тяжёлыми, мышцы расслабились, голова сама собой склонилась к плечу.

Вероника протянула руку с кровати, и я взял её ладонь в свою. Маленькая, тёплая теперь, живая.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Мы ещё немного говорили, держась за руки. Ни о чём важном — просто о мелочах, о работе, о планах на будущее. Её голос становился всё более сонным, слова всё более размытыми. И наконец она замолчала, и её дыхание стало ровным и глубоким.

Она уснула.

Я смотрел на её спокойное лицо, на её закрытые глаза, на её губы, чуть приоткрытые в ритме дыхания. И чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Не знаю, когда уснул сам. Просто в какой-то момент усталость взяла своё, и я провалился в глубокий, без сновидений, сон. Моя голова склонилась на грудь, рука всё ещё сжимала её ладонь.

Меня разбудил тихий женский смех и шёпот.

Я открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Шея болела от неудобной позы, спина ныла, во рту было сухо. Но рука всё ещё сжимала что-то тёплое, и когда я опустил взгляд, увидел переплетённые пальцы — мои и Вероники.

— Тсс, не буди его, — прошептал кто-то. — Смотри, какой милый. Прямо рыцарь у ложа прекрасной дамы.

— Ага, только вместо доспехов — мятый халат, а вместо меча — стетоскоп.

Новый приступ приглушённого смеха.

Я поднял голову и увидел двух девушек в форме скорой помощи — яркие куртки, практичные брюки, бейджи на груди. Они стояли у двери, держа в руках букет цветов и пакет с фруктами, и смотрели на нас с выражением умиления, которое обычно вызывают котята или щенки.

Подруги Вероники. Я узнал одну из них — мы пересекались в приёмном покое.

— Доброе утро, — сказал я хрипло, разминая затёкшую шею.

— Доброе, Илья Григорьевич, — ответила та, что повыше, и в её голосе было откровенное веселье. — Мы не хотели вас будить, честное слово. Просто пришли навестить нашу Никусю, узнать, как она.

Вероника уже проснулась — видимо, от их шёпота — и улыбалась, глядя на подруг.

— Леночка, Маша, — сказала она, и её голос звучал намного сильнее, чем вчера. — Вы пришли. Спасибо.

Девушки бросились к ней, обнимать, ахать, охать, спрашивать, как она себя чувствует, и почему никто ничего не сказал, и что вообще произошло. Вероника отвечала коротко, без подробностей — «немного приболела», «уже лучше», «скоро выпишут».

Я смотрел на эту сцену и просто наслаждался. Она улыбалась. Смеялась. Разговаривала с подругами, как нормальный человек. Она возвращалась к жизни.

Вероника поймала мой взгляд и улыбнулась — тепло, нежно, так, как улыбаются только тем, кого любят.

Я понял, что она в надёжных руках. Подруги позаботятся о ней, пока я буду заниматься своими делами. А дел у меня было много.

Тихо встал с кресла, стараясь не привлекать внимания. Кивнул девушкам и направился к двери.

— Илья, — окликнула меня Вероника.

Я обернулся.

— Возвращайся, — сказала она. — Когда сможешь. Я буду ждать.

— Обязательно.

Первым делом я направился в палату интенсивной терапии, к Бореньке.

Семён был уже там. Он стоял у мониторов с таким выражением лица, какое бывает у людей, ставших свидетелями чуда. Увидев меня, он буквально подпрыгнул.