— Последний рывок, Леонид Аркадьевич! Сейчас!

Шпак зарычал сквозь стиснутые зубы и рванул.

Вероника выгнулась дугой на кровати, её рот открылся в беззвучном крике. Мониторы завизжали, пульс подскочил до ста тридцати, давление упало…

— Есть! — закричал Шпак. — Я его держу!

Я видел через Сонар, как фиолетовый сгусток бьётся в его ментальных тисках, как пойманная рыба в сети. Паразит извивался, пульсировал, его оборванные корни болтались, как обрывки верёвок, и от него исходила волна чистого, концентрированного отчаяния.

Но он не сдавался.

Даже пойманный, даже вырванный из своего укрытия, он продолжал бороться. Его щупальца теперь метались в разные стороны, ища новую жертву. Сначала они потянулись к Шпаку, который держал его своей Искрой. Потом — ко мне. Я чувствовал их прикосновение к границам своего разума, холодное, липкое, отвратительное, как прикосновение слизняка.

— Осторожно, двуногий! — голос Фырка прозвучал в моей голове резко и тревожно. — Эта тварь ищет нового носителя! Она пытается зацепиться за тебя!

— Разумовский, не стой столбом! — Шпак кричал, и его голос был хриплым от напряжения. Лицо менталиста было искажено, покрыто потом, вены на висках пульсировали. Он держал паразита, но это давалось ему с трудом, каждая секунда отнимала всё больше сил. — Уничтожай его! Быстрее!

Это в мои планы не входило.

— Мне нужно понять, что это, кто его создал, как он работает… — твердо произнес я.

— Потом изучишь ошмётки! — Шпак буквально взвизгнул, и в его голосе была настоящая паника. — Эта тварь ищет нового носителя! Ближайшие — мы! Если она вырвется, засядет в одного из нас! Ты хочешь, чтобы эта дрянь поселилась в твоей голове⁈ ЖГИ!

Черт. Он был прав. Я это понимал.

Паразит был слишком опасен, чтобы рисковать. Изучить его можно было бы, если бы у нас была специальная защита, специальное оборудование и условия. А здесь, в обычной палате психиатрического отделения, с истощённым менталистом и мной, который никогда раньше не имел дела с ментальной магией — здесь любой риск был неоправданным.

Я не колебался больше ни секунды.

Сконцентрировал свою Искру. Это было непривычно. Сейчас мне нужна была не мягкая, исцеляющая сила. Мне нужно было оружие.

Я вспомнил, как формировал Искру для поддержания. Как сжимал её в тонкий, острый луч, способный рассекать ткани чище любого скальпеля. Сделал то же самое, только теперь луч был не просто острым — он вибрировал, пульсировал, нёс в себе не исцеление, а разрушение.

И ударил.

Точно в центр фиолетового сгустка.

То, что произошло дальше, я буду помнить до конца жизни.

Паразит издал вопль. Не звуковой — ментальный.

Волна холода и отчаяния прокатилась по моему сознанию, как ледяной ветер, как крик умирающего существа, которое понимает, что это конец. На секунду я почувствовал его эмоции — не человеческие эмоции, что-то более древнее, более примитивное.

Голод. Страх. Ярость.

И под всем этим — приказ. Чья-то воля, которая создала это существо и направляла его.

А потом — вспышка фиолетового света. Яркая, ослепительная, как магниевая вспышка. Я инстинктивно зажмурился, хотя видел всё это не глазами, а Сонаром.

Когда свет погас, паразита больше не было.

Только пепел. Серый, невесомый пепел, который медленно оседал в ментальных тисках Шпака и растворялся в воздухе, как дым.

Шпак рухнул в кресло, тяжело дыша. Его руки дрожали, лицо было белым как мел, на лбу блестели крупные капли пота. Он выглядел так, словно только что пробежал марафон. Или дрался с медведем голыми руками.

Я и сам чувствовал себя не лучше. Резкая слабость навалилась на меня, как тяжёлое одеяло. Колени подогнулись, и я едва успел схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. В голове гудело, в глазах плясали цветные пятна, руки дрожали так сильно, что я не смог бы сейчас держать скальпель.

Но паразит был мёртв.

Вероника была свободна.

Несколько секунд в палате стояла полная тишина. Только тяжёлое дыхание Шпака, писк мониторов и моё собственное сердцебиение, которое гремело в ушах, как барабан.

А потом Вероника вздрогнула.

Её тело, которое всё это время лежало неподвижно, как тело спящего человека, внезапно напряглось. Пальцы сжались, губы приоткрылись, грудь поднялась в глубоком вдохе.

И она открыла глаза.

Я смотрел на неё, затаив дыхание, боясь поверить в то, что видел.

Сначала в её глазах была только растерянность. Непонимание. Она смотрела на потолок, на стены, на мониторы, пытаясь понять, где находится и что происходит. Её взгляд скользил по незнакомой обстановке, по лицу Шпака, который всё ещё сидел в кресле, пытаясь отдышаться…

И остановился на мне.

Узнала. Я видел, как появляется в её глазах узнавание, как волна, которая накатывает на берег. Сначала неуверенное, словно она не была уверена, что это правда, что это не очередной кошмар. Потом — всё более отчётливое, всё более ясное.

А потом — ужас.

Ужас от воспоминаний. От того, что она сделала под влиянием паразита. От тех слов, которые говорила. От той ненависти, которую испытывала. Всё это обрушилось на неё разом, как лавина, и я видел, как её лицо исказилось от боли, как в глазах заблестели слёзы.

— Илья… — прошептала она. Её голос был хриплым, слабым, но это был её голос. Настоящий. Без той чужой холодности, без той злобы, которая звучала в нём последние дни.

Я шагнул к ней. Ноги едва держали, но я шагнул.

— Я здесь. Всё кончено.

Я хотел сказать что-то ещё, что-то важное и значимое, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто стоял и смотрел на неё, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Облегчение. Радость. Любовь.

Потом я вспомнил, что мы здесь не одни.

Повернулся к Шпаку, который всё ещё пытался встать с кресла. Его движения были неуверенными, как у человека, который слишком долго пролежал в постели и забыл, как пользоваться ногами.

— Леонид Аркадьевич, спасибо. За всё. Теперь её отец. Мы должны провести такую же процедуру для него, пока паразит не укоренился ещё глубже.

Шпак поднял на меня взгляд. Его глаза были мутными от усталости, лицо бледным, почти серым.

— Подожди… — он покачал головой, и это простое движение, казалось, потребовало от него огромных усилий. — Дай мне минуту. Или час. Или несколько часов. — Он провёл рукой по лицу, размазывая пот. — Я пуст, Разумовский. Эта тварь высосала из меня почти всё. Мне нужно восстановиться. Минимум несколько часов, а лучше — до завтра.

Я посмотрел на него и понял, что он не притворяется. Менталист действительно был на пределе. Его Искра, которую я видел через Сонар во время операции теперь едва тлела, как угасающий уголёк. Он отдал всё, что имел, чтобы вытащить паразита из Вероники.

И я сам чувствовал себя не лучше. Гул в голове не прекращался, руки дрожали, перед глазами всё ещё плясали цветные пятна. Мой удар по паразиту забрал больше сил, чем я ожидал.

— Хорошо, — кивнул я. — Отдыхайте. Отец подождёт. Главное, что Вероника в безопасности.

Дверь палаты открылась, и вошла Кобрук. Она бросила быстрый взгляд на нас троих — на меня, держащегося за спинку кровати, на Шпака, который всё ещё пытался собрать себя в кучу, на Веронику, которая смотрела на меня заплаканными глазами — и всё поняла без слов.

— Получилось? — спросила она коротко.

— Получилось.

Кобрук кивнула и подошла к Шпаку.

— Леонид Аркадьевич, пойдёмте. Я провожу вас в комнату отдыха. Вам нужен чай, покой и, возможно, что-нибудь покрепче чая. У меня в кабинете есть отличный коньяк, который я храню для особых случаев.

Шпак не стал спорить. Он с трудом поднялся из кресла, опираясь на подлокотники, и позволил Кобрук взять себя под руку. У двери он обернулся и посмотрел на меня.

— Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было обычного презрения. Только усталость и что-то похожее на уважение. — Ты хорошо работал. Для мясника.