Она открыла глаза, увидела меня. И… ей стало хуже.

Артём среагировал раньше, чем договорил.

— Двести десять на сто пятнадцать, — сказал он, — урапидил десять миллиграммов болюсом. Ввожу.

— Держу русло, — Лена уронила занесённые ладони Нике на грудь, выше сердца. — Мозговые и почечные взяла.

— Магнезия два грамма сверх фона, — Тарасов уже набирал из настенной укладки. — Готово. Пошла в вену.

Паники в палате ни у кого не было. Я держал Нику за руку и вёл осмотр с той скоростью, когда счёт идёт на секунды. Зрачки живые, на свет отвечают, под веки не уходят. Руки мягкие, спину не выгибает. По кривой монитора шла синусовая тахикардия до ста пятидесяти, частая, но ровная, без судорожной готовности.

— Судорог нет, — сказал я, — зрачки живые, тонус чистый, кривая без готовности. Это давление. Она проснулась после четырёх суток, увидела трубку, реанимацию, наши лица и всё поняла. Катехоламиновый выброс на осознание. Работаем по гипертензии, седацию не возвращать.

— Подтверждаю со своей стороны, — Артём вёл дозаторы, не поднимая головы. — Сатурация просела на десинхронизации, она дралась с аппаратом. Перевожу на поддержку, пусть дышит сама, аппарат подстрахует.

Он щёлкнул режимом. Кривая дыхания на экране сменила рисунок, грудь Ники пошла в собственном ритме, сперва рвано, потом ровнее.

Я наклонился так, чтобы она видела моё лицо целиком.

— Ника. Смотри на меня. Судорог нет и не было. Это подскочило давление, оно уже идёт вниз. С сыном порядок, ритм ровный, второй монитор у меня перед глазами. С трубкой не борись, дыши вместе с ней. Я здесь и никуда не выйду.

Ее пальцы в моей ладони разжались и сжались снова, уже по-другому, осмысленно. Она отвечала. Паника ушла из её глаз первой, цифры на мониторе снижались медленнее.

Давление пошло вниз. Сто девяносто. Сто семьдесят два. Урапидил добирался до сосудистых стенок, магнезия работала фоном, Ленины ладони держали то, до чего препараты ещё не дошли. Сто пятьдесят восемь на девяносто четыре.

— Жёлтый коридор, — доложил Артём, — пульс сто десять, снижается. Сатурация девяносто восемь на поддержке. Держит.

— Плод?

— Сто пятьдесят четыре на пике, сейчас сто сорок два, — Тарасов стоял у ленты КТГ. — Подскочил вместе с матерью и вернулся в коридор. Держит, командир.

Весь срыв уложился в четыре минуты. Я выпрямился и заговорил, потому что в палате и за стеклом ждали решения.

— Решение такое. Окно стабильности сохранилось, но криз его урезал. По протоколу было тридцать минут, осталось несколько. Разговор проводим сейчас, второго пробуждения не будет. Лена, руки не снимаешь до конца разговора, расход экономный.

— Приняла, — сказала Лена, не открывая глаз.

— Артём, Глеб. Спасибо. Нам с ней вдвоём нужно поговорить.

Оба отошли за стекло, к Кобрук и Зиновьевой, Тарасов по дороге поправил стойку капельницы, которая в поправке не нуждалась. Фырк на инфузомате не шевельнулся за весь криз ни разу, просить его выйти не пришло бы в голову никому, включая меня.

У койки остались я, Ника и Ордынская. Лена отвернулась к монитору и оставила нам разговор, она умела присутствовать так, будто её нет.

Заходить издалека времени не было, да и незачем. Мы оба знали, зачем её будили.

Я взял её руку в обе ладони и сел так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Говорить ты не сможешь, трубка останется до конца, — сказал я. — Работаем так. Да — одно моргание. Нет — два. Если нужно слово, говори губами, медленно, я прочту. Поняла?

Одно моргание.

— Теперь слушай. Я расскажу всё, что мы знаем, и все пути, которые есть. С цифрами, как докладывал консилиуму. Мы договорились не врать, договор в силе.

Одно моргание. Пальцы её легли в мою ладонь плотнее.

— Что происходит. У сына в груди, вплотную к сердцу, растёт образование. Два сантиметра, плотное, без единого сосуда, растёт оно не по законам ткани. Из тебя убывает кровь, точнее то, что она несёт. Мы думаем, Искра. Это один процесс на двоих, Ника. Его сердце пока свободно, сам он компенсирован полностью. Твои почки отказывают, счет идет на дни

, аппараты держат плато, и под этим плато расходуется твой запас.

Она слушала внимательно.

— Путь первый. Ничего не делать, вести консервативно. Твои шансы на ней ноль, счёт идёт на дни. Сына извлекают после, с гипоксией и с этой штукой у сердца, его шансы меньше пяти процентов. Этот путь наступит сама, если мы ничего не решим.

Два моргания пришли сразу, я ещё не договорил про проценты. Я кивнул и продолжил.

— Путь второй. Кесарево, немедленно. Беременность убираем, и всё, что тянет из тебя, уходит вместе с ней. По всем графикам ты восстанавливаешься, твои шансы порядка девяноста. Его вес семьсот граммов, лёгкие незрелые, образование продолжит расти уже в кювезе. Векшина примет его сама и будет с ним до конца, сколько бы это ни длилось. Шансы выжить у нашего сына — один процент, Ника. Это её честный процент, она его не занижала.

Ника смотрела на меня и ждала.

— Путь третий. Операция внутриутробно. Матку вскрываем окном в четыре сантиметра, он остаётся внутри, в своей среде, я вхожу в его грудную клетку и убираю образование. Такой операции в мире никто не делал, наша будет первой. На столе рискуете оба. Тебя может не удержать наркоз на отказывающих почках. Его — мой скальпель, потому что последние сантиметры я пойду вслепую, Сонар в его грудь не проходит. Твои шансы я считал трое суток с Артёмом и Тарасовым, семьдесят-восемьдесят. Его шансы я цифрой не назову, любая цифра будет ложью. Обещаю одно: на этом пути его шанс перестаёт быть нулём.

Я замолчал. Всё было сказано, ровным голосом, до конца, и чего мне стоил этот ровный голос, знал я один.

Ника закрыла глаза. Думала она по-рабочему, я видел это по складке между бровями, она раскладывала цифры. Потом глаза открылись, и она заговорила одними губами, медленно, по слогам.

«Почки. Выдержат наркоз?»

— Отвечаю как фельдшеру. На фильтрации да, коридор давления сто десять на сто тридцать, Артём ведёт по среднему. Это и есть главная доля твоего риска. Гарантий нет.

«Вес. Точный. По УЗИ».

— Расчётный семьсот граммов. Плюс-минус пятьдесят, точнее ультразвук не умеет.

«Кесарево. Что с ним будет. По часам».

— Первая минута, интубация, сурфактант в трубку, кювез. Дальше он один воюет на незрелых лёгких, а образование у сердца растёт с той скоростью, которую мы видели. Векшина будет при нём круглосуточно. При этом весе и этих вводных выживает один из ста.

Она перевела взгляд на потолок и лежала так, наверное, полминуты. Кривая на мониторе шла ровно, Ленины ладони лежали на её груди неподвижно. Я держал её руку и молчал, потому что сказал всё, а торопить человека на таком перекрёстке не имеет права никто, включая мужа.

Губы дрогнули и пошли снова.

«Дай лист».

Я кивнул за стекло. Кобрук передала папку из-за стекла, сестра подкатила столик, закрепила на планшете бланк согласия и вложила ручку. Всё это было отрепетировано днём, по протоколу, и заняло секунд двадцать.

Сначала Ника назвала выбор. Губами, по слогам, глядя мне в глаза, и каждое слово я повторял вслух, потому что эти слова шли в документ.

«Третий. Оперируй. Обоих».

— Ты выбираешь третий путь. Внутриутробную операцию. Подтверди. Один раз — да.

Одно моргание. Спокойное, без паузы, всё раздумье она уже закончила.

Она говорила дальше, а я читал по губам.

«Я со скорой. Пациенту выбрала бы тот же шанс».

— Понял тебя, дорогая, — сказал я.

Сестра поднесла планшет, придержала её запястье. Ника взяла ручку, подержала, примеряясь к ослабевшим за четверо суток пальцам, и вдруг остановилась. Она опустила её на бланк. Губы пошли снова, медленно, с нажимом на каждый слог.

«Оперировать будешь ты!»

Я посмотрел на неё. В её глазах было всё, что она думала о формулировках, ведущих хирургах по бумагам и о том, кому она доверяет нашего сына. Никому другому. Спорить с этим взглядом я не стал бы и в лучшие её дни.