Я стоял над её столом и смотрел на пустой бланк.

Она была целиком права, по закону и по существу, от этого не становилась легче. Я опустил голову, подержал её опущенной и поднял.

— Принято, — сказал я. — Пробуждение будет. Но процедуру пробуждения я беру на себя. Целиком, до последней ступени.

— Забирай, — сказала Кобрук. — За этим я тебя и держала после консилиума.

Артём и Лена пришли по селектору, следующий час мы писали протокол пробуждения так, как пишут план штурма. Подъём седации, жёстко по ступеням, каждая ступень не короче пяти минут, переход только по стабильным показателям.

Магнезия фоном, два грамма в час, всю процедуру. Лена у изголовья сразу, руки занесены, биокинез в готовности, держать русло по первому знаку, не дожидаясь команды. Порог прерывания, записанный отдельной строкой и подчёркнутый, судорожная готовность, любая, вплоть до дрожи века, окно закрывается немедленно, седация возвращается, обсуждений нет.

Отдельным пунктом записали саму подпись. Говорить Ника не сможет, трубка останется на месте, Кобрук медлеено зачитает ей согласие, с паузами на «да» и «нет» глазами. Подпись, рукой на планшете, запястье придерживает сестра, это законно и делается в реанимациях каждый день.

Три пути ей назову я. Сам. Это даже не обсуждалось.

— Один вопрос, — сказала Лена по селектору, выслушав всё. — Если её качнёт на середине подписи, я держу русло и мы даём ей дописать? Или закрываем окно по протоколу?

— По протоколу, — сказал я. — Закрываем немедленно. Подпись не стоит её сосудов. Ничего в этом мире не стоит её сосудов.

Время назначили на сегодняшний вечер, на девятнадцать ноль-ноль.

Под протоколом расписались четверо. Пятая подпись, главная, ждала своей строки внизу, в реанимации.

Хорста шла через библиотеку долго, Альдо ждал её, не поднимаясь.

Черепаха двигалась между рядами ниш медленным, ровным ходом существа, которое никогда никуда не опаздывало, потому что сроки мерились по нему. Ррык стоял поодаль, у тёмных ниш, и смотрел, как самая старая из живущих на Луне идёт к самому осведомлённому.

— Я молчала в амфитеатре, — сказала Хорста, останавливаясь. Голос у неё был медленный, глубокий, без единого лишнего звука. — При голосовании молчала. При оглашении тоже. Здесь молчать не буду. Говори, куница, что знаешь. Всё и по порядку.

Альдо сказал всё.

Он говорил долго и точно, как докладывают выкладки, тёмные свитки старших поколений, ушедших задолго до всякого Пакта. Угасания, описанные в этих свитках, когда людей ещё не подпускали к астралу на выстрел. Единственный из живущих, кто умеет читать это письмо. Ночной визит к смертному лекарю и вопросы, заданные у реки, дар, расход, аппетит. И то, что видели они с Ррыком в амфитеатре своими глазами, кольца, ставшие толще, чешуя ярче, размер, который Альдо знал четыре тысячи лет и который перестал сходиться.

— Добавлю, — Ррык подошёл от тёмных ниш, и голос его шёл из груди низко. — Список первой очереди на дознание: целительница, дворцовая, вольный и страж. Все четверо — духи одного дома. Дома лекаря. Семь ночей срока легли точно на те ночи, когда лекарь будет оперировать своё дитя. Это не совпадение, старейшая. Совпадений такой точности не бывает, он бьёт прицельно, по смертному.

Хорста молчала долго, оба ждали, не торопя.

— Трое, — сказала она наконец. — Против Обвинителя с чрезвычайными полномочиями, без доказательств и права голоса, полномочия Совет дал сам, и Совет, их не отзовёт. Слово против него сейчас, распыление для говорящего, он оформит его по всем параграфам. — Она повела древней головой в сторону тёмных ниш. — Значит, слов не будет. Будет работа. У меня есть то, чего нет ни у кого из вас, ключи от этого хранилища и право доступа к реестрам Совета. Всем. За четыре тысячи лет.

— Реестры угасаний, — тихо сказал Альдо.

— Реестры угасаний, — подтвердила Хорста. — Первая и главная задача, слушайте её точно. Поднять записи всех угасаний нашего народа за всю историю хранилища. Каждое имя и каждую дату. Сверить каждое угасание с одним, где в это время находился Обвинитель. В каком пределе астрала. В какой земле смертных. Совет ведёт реестры присутствия четыре тысячи лет, и Совет никогда не думал, что их придётся читать вот так.

— Работа на годы, — сказал Ррык.

— У меня есть годы, — ответила Хорста. — У вашего лекаря их нет, поэтому начну с последнего тысячелетия и пойду назад. И вот ещё что, куница. Записей о моём доступе в реестрах не останется. Хранитель библиотеки не оставляет следов в собственном доме, это единственная привилегия возраста, которой я ни разу не пользовалась. Пришло время.

Она медленно развернулась, всем корпусом, и пошла вглубь тёмных архивов, туда, где кончался свет, шла она с той же скоростью, с какой пришла.

Ррык и Альдо смотрели ей вслед.

Подозрение оставалось, доказательств не прибавилось ни на свиток. Но у подозрения появился метод, а он в руках существа с ключами от четырёх тысяч лет стоил больше, чем голословное обвинение на любом амфитеатре.

В девятнадцать ноль-ноль в реанимации погасили верхний свет, оставив рабочий.

Расстановка стояла по протоколу, я проверил её лично, каждого. Артём у перфузоров, руки на дозаторах. Лена у изголовья, ладони занесены над грудью Ники, не касаясь, в готовности. Тарасов у аппаратуры, палец у тревожных порогов. За стеклом стояли Кобрук и Зиновьева, бланк согласия лежал у Кобрук в папке, дожидаясь своей подписи. Фырк сидел на стойке инфузомата, окаменевший.

Я стоял у кровати и держал Нику за руку.

Перед первой ступенью я обвёл глазами всех, по кругу. Артём кивнул. Тарасов тоже. Лена не кивнула, она уже работала, глаза полузакрыты, дыхание счётом, руки над грудью Ники держали готовность, и тратить её на кивки она не стала.

— Начали, — сказал я.

— Ступень первая, — сказал Артём. — Снижаю.

Дозатор щёлкнул. Цифра на перфузоре поползла вниз, пять минут потянулись, длиной в пять операций каждая. Монитор держал ровно, давление сто тридцать восемь, пульс восемьдесят два, сатурация девяносто девять. Дрожи не было. Судорожной готовности тоже. Лена стояла неподвижно с занесёнными руками.

— Стабильна, — сказал Артём. — Перехожу на вторую.

Вторая ступень переводила дыхание с управляемого на поддержку, аппарат переставал дышать за неё и начинал помогать. Я смотрел на грудную клетку Ники и ждал, это ожидание было из самых длинных в моей жизни.

Грудная клетка дрогнула.

Пришел судорожный вдох, но свой. За ним второй, ровнее. Третий лёг уже в ритм, аппарат подстроился под него, уступая, и кривая дыхания на мониторе сменила рисунок с машинного на живой.

— Спонтанное дыхание есть, — отчеканил Тарасов. — Синхронна с аппаратом. Держит.

— Ступень третья, — сказал Артём.

Свет фонарика прошёл по зрачкам. Оба сузились, живо, содружественно. И тогда пальцы Ники в моей руке шевельнулись. Слабо, едва, но не рефлексом, я знал её руку и знал разницу, пальцы искали. Я сжал их, отвечая.

Веки дрогнули.

Она открыла глаза.

Взгляд после четырёх суток комы был мутный, плывущий, устремлённый в потолок, и некоторое время она смотрела туда, в белую плоскость, возвращаясь с той стороны. Потом глаза пошли вбок, с усилием. Искали. Нашли.

Сфокусировались на мне.

Она была в сознании, узнала меня, я видел это так же ясно, как видел монитор, взгляд собрался, ожил, наполнился, и по её щеке, от угла глаза к виску, покатилась слеза. Губы шевельнулись вокруг интубационной трубки, беззвучно, старательно, она говорила мне что-то, артикулируя изо всех сил, и я наклонился ниже, к самым её губам, чтобы прочесть.

Монитор за моей спиной взорвался.

Визг тревоги ударил по палате на полной громкости, красным залило все поля, давление рвануло вверх, поднимаясь на глазах, пульс сорвался в рваный хаос, сатурация посыпалась вниз, цифра за цифрой, рука Артёма ещё только шла к перфузору.