— А-а, Отто! — окликнули его в коридоре. — Ты-то здесь что делаешь?

Скорцени повернулся, состроил улыбку.

— Вилли! — воскликнул он и тут же спохватился: — Виноват, гауптштурмфюрер!

Я стоял на том же месте, что и вчера. Спать толком не пришлось — всю ночь принимал доклады, отдавал распоряжения, перебрасывал резервы. Сироткин уже трижды менял кружку с остывающим чаем, но я почти не пил.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Филатов и протянул бинокль. — Пошли. Много их, бесов.

Я приник к окулярам. Ну как я и ожидал. Поперли. Танки, бронетранспортеры, самоходки — все это двигалось на наши позиции сплошной серой массой. В небе, насколько хватало глаз, висели самолеты с крестами.

— Артиллерия готова? — спросил я.

— Ждут вашего сигнала.

— Пусть подпустят ближе. К минным полям.

Гёпнер, видать, учел, что у нас на этом направлении заминировано. Поэтому его саперы ночью проложили в наших минных заграждениях проходы. А когда они убрались, мы их заминировали снова.

И все-таки командующий 4-й танковой группой, похоже, закусил удила. Даже когда первые машины наступающей дивизии, одна за другой, подорвались, фрицы, казалось, не замечали потерь.

Первая линия наших траншей открыла огонь, когда немцы подошли на двести метров. Ударили пулеметы, противотанковые ружья, сорокапятки из дотов. Несколько танков замерло, задымило, но остальные перли вперед, утюжа гусеницами наши окопы.

— Что Фекленко? — спросил я у Петрушевского.

— Ждет, как и было приказано.

— Молодец, пусть ждет. Рано ему еще вступать.

Вторая волна немецкой атаки накрыла наши позиции, когда первая уже ворвалась в траншеи. Наши дрались отчаянно — гранатами, бутылками с зажигательной смесью, врукопашную, с полным осознанием своей задачи.

Я видел, как ополченцы Пронина, вчерашние московские рабочие, бросались под танки со связками гранат. Видел, как горели немецкие машины, как метались вражеские пехотинцы, пытаясь укрыться от огня.

— Потери несем, товарищ командующий, — напомнил командующий 13-армией.

— Знаю, но надо стоять.

Третья волна фашистских танков ударила в стык между стрелковым корпусом и 22-го мк Кондрусева. Там наши позиции были слабее, и немцы это знали. Они прорвали первую линию за полчаса, вышли к второй, начали обходить фланг.

— Ну комбриг, — обратился я к начальнику штаба. — Дайте сигнал Кондрусеву. Пусть начинает.

Из леса на правом фланге выкатили наши «тридцатьчетверки». Они ударили во фланг прорвавшейся группировке, не давая немецким танкам развернуться, давя пехоту. «Т-3» и «Т-4» ерзали, пытаясь отстреливаться, но поздно — наши «Т-34» уже врезались в их боевые порядки.

— Теперь Фекленко! — скомандовал я.

Слева по атакующей дивизии ударил 19-й мехкорпус. Его командир, как и вчера, идеально выбрал момент. Немцы уже втянулись в прорыв, а их резервы были скованы боем. Фекленковцы били по центральным колоннам, отсекая первую волну от второй.

— Жадов! — крикнул я в трубку командиру десанта. — Твой выход! Бросай своих молодцов на правый фланг, где стоят пронинцы, затыкай дыру!

— Есть, товарищ командующий!

Через двадцать минут бой достиг апогея. Горело все — танки, машины, трава, деревья. Дым стоял такой, что не видно было неба. Треск выстрелов, лязг металла, грохот разрывов — все смешалось в один сплошной рев.

К полудню немцы начали откатываться. Сначала медленно, потом быстрее. Наши танки гнали их до самой речушки, за которой вчера они начали атаку. Гёпнер потерял в этот день больше ста пятидесяти танков, практически дивизию.

Однако и мы заплатили большую цену. 13-я армия Филатова полегла на две трети. Ополченцы Пронина потеряли больше половины состава. Фекленко не досчитался двадцати танков, Кондрусев — пятнадцати. Жадов потерял треть десантников.

Вечером я стоял на том же холме и смотрел на запад. Там, в сумерках, догорали дивизии, брошенной Гёпнером в бой. Там, где утром стояла его группа, теперь чадили обгоревшие остовы и валялись сотни трупов.

— Товарищ командующий, — окликнул меня начсвязи. — Из Ставки запрашивают обстановку.

Я взял трубку, помедлил секунду, потом сказал:

— Передайте в Ставку, что нападение 4-й танковой группы Гёпнера отбито. Противник потерял до полутора сотен машин. Наши потери уточняются.

В трубке повисла тишина. Потом далекий голос сказал:

— Ждите. Докладываю товарищу Сталину.

Через пять минут пришел ответ:

— Товарищ Сталин приказал организовать преследование отступающих порядков противника, не давать ему закрепиться. И по возможности беречь людей. Подкрепления подходят. Используйте их для развития успеха.

— Приказ будет выполнен.

Я положил трубку и посмотрел на командующего 13-й армией:

— Слышали, Петр Михайлович? Приказано преследовать. Сил хватит?

Филатов усмехнулся горько:

— Хватит не хватит, товарищ командующий, будем преследовать, — ответил командарм.

Я кивнул. Он был прав. Приказ Ставки Верховного главнокомандования следовало выполнять. У Гёпнера и фон Клейста сил еще точно хватит, чтобы нас передавить, да вот только не надо им давать такую возможность.

Западнее Могилева, командный пункт 4-й танковой группы. 3 августа 1941 года.

Генерал-полковник Эрих Гёпнер стоял в люке своего командирского танка, вглядываясь в серую утреннюю дымку. Вчерашний день принес его 4-й танковой группе потери, которых он не ожидал. Сто пятьдесят четыре танка, две тысячи солдат — и никакого результата.

Утро выдалось туманным, сырым, с той особенной предрассветной тишиной, которая всегда предшествует большому бою. Раньше Гёпнер любил эту тишину. Она напоминала ему Францию, Польшу, Балканы, где его танки сметали оборону противника за считанные дни.

Там, но не здесь. Русские стояли насмерть. Как тут не вспомнить слова Фридриха Великого о том, что русского солдата можно убить, но повалить нельзя. Прежде командующий 4-й танковой группой полагал, что это поэтическая метафора, не более. Оказалось, что нет.

— Господин генерал-полковник, — подал голос начальник штаба из бронетранспортера, — все части готовы. Первая волна — двести танков. Вторая — сто пятьдесят. Пехота поддержки — три дивизии.

— Хорошо, — кивнул Гёпнер. — Сигнал к атаке.

Воздух взорвался гулом тысяч моторов. Танки выползали из укрытий, разворачиваясь в боевую линию. Пехота, пригибаясь, бежала за ними. Над головами с воем пронеслись эскадрильи пикировщиков, обрушивая бомбы на русские позиции.

Гёпнер смотрел и ждал. Первая линия траншей должна была пасть через час. Максимум через два. Русские не выдержат такого натиска. Не должны выдержать. Разведка докладывает, что силы их на исходе.

— Господин генерал-полковник, — снова раздался в наушниках голос полковника Хейнрици, — последние данные авиаразведки. Русские подтянули резервы к стыку с группой Клейста. Похоже, Жуков перебрасывает туда остатки своих мехкорпусов.

Командующий 4-й танковой группой усмехнулся:

— Перебрасывает? Значит, у него нет резервов. Он оголяет центр, чтобы прикрыть фланги. Это ошибка.

— Генерал-полковник фон Клейст докладывает, что его атака на Березине захлебнулась. Он просит поддержки.

— Клейст всегда просит поддержки. — Гёпнер поморщился. — Передайте ему, чтобы держался. Сегодня мы прорвем центр, и Жуков сам побежит снимать войска с его направления. — Он повернулся к группе офицеров, ожидавших приказов: — Начинаем.

Первые залпы немецкой артиллерии обрушились на русские позиции. Тысячи снарядов взметнули землю, превратив первую линию траншей в пекло. Генерал-полковник смотрел в бинокль и видел, как встают дыбом бревна перекрытий, взлетают в воздух тела и горит все, что может гореть.

— Хорошо работают, — одобрительно заметил он. — Через час там не останется ничего живого.

Однако когда артподготовка стихла и танки пошли вперед, русские вдруг ожили. Из-под земли, из воронок, из казавшихся уничтоженными дотов ударили пушки и пулеметы. Гёпнер увидел, как первые «тройки» и «четверки» начали замирать, окутываясь дымом.