За спиной раздался шорох.

Тихий, сухой. Шуршание перьев друг о друга, как шелест страниц. Потом скрип. Металлический, тонкий. Когти по жёрдочке.

Шерсть на загривке Фырка встала дыбом. Медленно, волосок за волоском, как поднимаются иглы дикобраза. Он отпустил портьеру. Развернулся на подоконнике.

Из большой клетки в дальнем углу на него смотрели глаза.

Чёрные. Круглые. С блеском, который в тёмном помещении казался маслянистым, влажным, живым. Умные глаза. Даже в полумраке, даже через всё помещение Фырк видел в них то, что отличало взгляд зверя от взгляда духа в теле зверя: глубину, осмысленность и бесконечную, давнюю, привычную тоску.

Ворон.

Крупный. Сидел на жёрдочке внутри клетки, чуть нахохлившись. Перья, которые у здорового ворона блестят иссиня-чёрным, у этого были тусклыми, серовато-бурыми, как старое сукно, забытое на солнце. Крылья чуть приспущены, хвост обтрёпан. Он выглядел так, будто его не кормили толком неделю и не выпускали из клетки месяц. А может, и дольше.

На правой лапе, чуть выше пальцев, тускло поблёскивал металлический браслет. Узкий, плотно прилегающий, с мелкой рунной гравировкой. Фырк узнал тип: блокиратор ментальной связи.

Такой же принцип, что и у его золочёной клетки, только в компактном варианте. Браслет не позволял духу перейти в бестелесную форму и блокировал ментальные способности. Ловушка, из которой не выбраться, потому что для того, чтобы снять её, нужны руки. Человеческие руки. А у ворона — когти, и когтями рунный замок не откроешь.

Ворон наклонил голову. Медленно, с тем деланным безразличием, которое у птиц означает крайнюю степень интереса. Один глаз уставился на Фырка, как чёрная бусина, и в этом глазу мелькнуло узнавание.

Один дух-хранитель узнал другого, как солдат узнаёт солдата по выправке, даже если они из разных армий и никогда не встречались.

Клюв открылся. Большой, сильный вороний клюв, потрескавшийся и тусклый, как и перья. И из него вырвался звук. Не телепатия — настоящий физический голос. Скрипучий, каркающий, похожий на звук ржавой дверной петли. Звук, который у настоящего ворона был бы просто карканьем, но у этого складывался в слова. Человеческие слова, выговариваемые нечеловеческим горлом.

— А ты тут как оказался, пушистый?

Пауза. Ворон моргнул. Наклонил голову в другую сторону, рассматривая Фырка вторым глазом. Задержался взглядом на содранном боке, на бурой корке засохшей крови. Снова моргнул.

— Тоже попался? — продолжил он.

Зиновьева извлекала зонд.

Всё. Записи сохранены. Доказательства собраны.

Милана спала. Пропофол держал её на глубине, куда не достают ни страх, ни боль, ни сны, и её лицо под кислородной маской было таким спокойным, что казалось нарисованным.

Все глаза присутствующих были обращены ко мне.

Они ждали.

Я посмотрел на застывший экран, где в последнем сохранённом кадре полупрозрачная тень покачивалась на ножке в левом предсердии, и произнёс:

— Миксома левого предсердия.

Слова повисло в воздухе.

— Доброкачественная опухоль, — продолжил я, повернувшись к команде. Голос у меня был ровный. — Редкая, мягкая, желеобразная. Сидит в левом предсердии на тонкой ножке, прикреплённой к межпредсердной перегородке. В горизонтальном положении она плавает свободно и не мешает кровотоку. Но стоит пациентке встать…

Я посмотрел на Раскатову. Двадцатилетнее лицо, спящее, безмятежное.

— … стоит ей резко подняться, и гравитация тянет миксому вниз, прямо в створки митрального клапана. Она входит в отверстие, как пробка в горлышко бутылки. Кровоток из предсердия в желудочек прекращается мгновенно. Не постепенно, не нарастающе — мгновенно. Щёлк, и всё. Желудочек пустеет, мозг обесточивается, девочка падает.

Зиновьева тихо выдохнула. Она уже видела это на экране, уже описала своим профессиональным языком, но одно дело — описать картинку, а другое — услышать весь механизм целиком, собранный в одну логическую цепочку, от ножки до обморока.

— Она рыхлая? — спросил Тарасов.

— Рыхлая, — подтвердил я. — Миксомы по консистенции ближе к холодцу, чем к мясу. Желеобразная масса, покрытая тонкой оболочкой. И в этом вторая проблема. Если от неё оторвётся фрагмент, кусочек этого желе, его подхватит кровоток и выбросит в аорту. Оттуда — прямиком в мозговые артерии. Эмбол размером с горошину, закупоривший среднюю мозговую — это массивный ишемический инсульт. Гемиплегия, афазия, кома. Или она может оторваться целиком, вместе с ножкой, и заклинить митральный клапан намертво. И тогда уже никакая реанимация не поможет, потому что механическое препятствие руками не продавишь.

Семён побледнел. Я видел, как эта мысль проходит по его лицу: осознание того, что реанимация, которую он провёл безупречно, была одновременно спасением и русской рулеткой.

Я поймал его взгляд и чуть качнул головой. Едва заметно, только для него. «Ты не мог знать. Ты всё сделал правильно. Расслабься».

Семён сглотнул, но плечи его чуть опустились. Понял.

— Мы не можем ждать, — сказал я, и это была не рекомендация. Не предложение. Констатация. — Каждый раз, когда Раскатова принимает вертикальное положение, она играет в русскую рулетку. С той разницей, что в барабане не один патрон из шести, а пять из шести. Если мы выведем её из комы и она попытается сесть, встать, потянуться за стаканом воды — миксома провалится в клапан, и мы получим повторную остановку. Или инсульт. Или и то и другое.

Я обвёл операционную взглядом. Всё здесь выглядело надёжным, профессиональным, правильным. Диагностический центр, оснащённый по последнему слову техники. Только вот техника, которая нам нужна для следующего шага, — это совсем другой уровень.

— Тактика одна, — продолжил я. — Открытая операция. Срединная стернотомия: рассечение грудины от яремной вырезки до мечевидного отростка. Подключение к аппарату искусственного кровообращения. Остановка сердца кардиоплегическим раствором. Вскрытие правого предсердия, доступ через межпредсердную перегородку к левому предсердию. Визуализация миксомы, иссечение опухоли вместе с ножкой и участком перегородки, к которому она крепится, чтобы исключить рецидив. Ушивание перегородки. Восстановление целостности предсердия. Запуск сердца. Отключение от АИК. Ушивание грудины.

Я перечислял этапы спокойно, последовательно, как пункты хирургического протокола, и каждый из них был абсолютной правдой, и каждый из них звучал как приговор, потому что мы все понимали: между «перечислить этапы» и «выполнить этапы» лежит пропасть.

Тарасов отлепился от стены. Медленно. Он смотрел на меня исподлобья, и в его глазах я читал не страх и не сомнение, а трезвую, солдатскую оценку ситуации.

— Грудь я вскрою, — сказал он. — Пилу я держал. Перикард вскрывал. Предсердие могу вскрыть и ушить, техника мне знакома. Миксому иссечь — задача ювелирная, но выполнимая, если есть хороший обзор и ассистент, который не трясётся.

Пауза. Тарасов вытащил из нагрудного кармана карандаш, покрутил его между пальцами и засунул обратно. Жест вместо сигареты. Привычка, которая, наверное, спасла ему лёгкие.

— Но кто встанет за машину? — спросил он, и в этих пяти словах уместилась вся проблема.

Машина. Аппарат искусственного кровообращения. АИК. Сложнейшее инженерно-медицинское устройство, которое во время операции на открытом сердце берёт на себя функции и сердца, и лёгких: забирает венозную кровь из полых вен, насыщает её кислородом, удаляет углекислый газ и возвращает обратно в артериальное русло.

По сути — внешнее сердце и внешние лёгкие в одном корпусе, с помпами, оксигенатором, теплообменником, фильтрами и десятком параметров, каждый из которых нужно контролировать ежесекундно.

Управление АИКом — отдельная медицинская специальность. Перфузиолог. Человек, который в течение всей операции стоит за аппаратом и регулирует скорость потока, температуру крови, уровень оксигенации, баланс электролитов, давление в контуре.