Может, всё не так плохо.

Может, всё наладится.

Вероника ответит на сообщения. Серебряный перезвонит. Мышкин найдёт информацию об отце.

Может быть…

Я шёл к ординаторской по коридору хирургического отделения, когда почувствовал знакомое покалывание на плече. Лёгкое, почти незаметное — как будто кто-то коснулся кожи пёрышком.

Фырк.

Он материализовался прямо на ходу. Не постепенно, как обычно, а резко — раз, и он уже здесь. Взъерошенный, взволнованный, с торчащей во все стороны шерстью и горящими глазами.

— Двуногий! — его мысленный голос был громким, возбуждённым. — Нашёл! Я её нашёл!

Я остановился посреди коридора.

Мимо прошла медсестра — молодая девушка с папкой историй болезни в руках. Бросила на меня удивлённый взгляд — я стоял столбом посреди прохода и смотрел в пустоту.

— Извините, — пробормотал я и отошёл к стене, делая вид, что проверяю что-то в телефоне.

— Где она? — спросил я мысленно. — С ней всё в порядке?

— Она… — Фырк замялся, подбирая слова. — Она в своей старой квартире. Ну, той, где она жила до переезда к тебе. Помнишь?

Старая квартира.

Да, помню. Маленькая однокомнатная квартира на окраине Мурома, в спальном районе. Пятиэтажка древней постройки, второй этаж. Вероника жила там до того, как мы начали встречаться. До того, как она переехала ко мне.

— Что она там делает? — спросил я.

— Не знаю. Я проследил за ней от больницы. Она вышла рано утром с дежурства на скорой. Поймала такси и поехала. Я летел за машиной, как привязанный. Она зашла в подъезд час назад и до сих пор не выходила.

Час.

Целый час в пустой квартире.

Что она там делает? Почему туда поехала? Почему не домой, не ко мне?

— Отлично, — сказал я. — Залезай внутрь. Посмотри, что происходит. Она одна? С кем-то разговаривает? Что делает?

Фырк замолчал.

Это было необычно. Фырк никогда не молчал, когда его просили что-то сделать. Он ворчал, отпускал саркастические комментарии, торговался за награду в виде вкусняшек — но делал. Всегда делал.

— Фырк? — я насторожился. — Что такое?

— Не могу, — его голос был виноватым. Смущённым даже. Как у школьника, который не выполнил домашнее задание.

— Что значит «не могу»⁈ — я едва не произнёс это вслух. — Ты же дух! Ты проходишь сквозь стены, как нож сквозь масло!

— Я же тебе уже говорил, двуногий! — Фырк обиженно фыркнул, оправдывая своё имя. — Частное жилище — это другое! Не больница, где я могу шастать где хочу. Там астральная защита. Помнишь мы не могли в твою квартиру попасть?

— Какая защита? — я нахмурился. — Раньше ты туда заходил без проблем. Ты влетал и вылетал, как к себе домой вместе со мной.

— Раньше защиты не было! А сейчас — есть! Появилась.

Его голос стал громче, взволнованнее.

— Я попробовал. Сунулся в стену, как обычно — ну, просто влететь, посмотреть, что внутри. И меня… меня как током ударило!

Он передёрнулся всем телом, как будто вспоминая неприятные ощущения.

— Отбросило на три метра! Чуть шерсть не опалил! Больно, между прочим!

Барьер.

Магическая защита.

— Опиши подробнее, — попросил я. — Что именно ты почувствовал?

— Ну… — Фырк наморщил мордочку, подбирая слова. — Сначала — как стена. Невидимая, но плотная. Как желе. Я попытался продавить, думал — просто старая защита, слабая. А потом — удар. Как молния, только изнутри. Обжигает, выталкивает, отбрасывает.

Он потёр лапкой бок.

— Барьер слабый, любительский. Я видел и посерьёзнее. Но он есть. Специально от духов и фамильяров. Кто-то его поставил. Недавно — энергия свежая, не успела «устояться».

Недавно.

Кто-то поставил магическую защиту на квартиру Вероники. Недавно. Специально, чтобы духи не могли войти.

— Кто мог это сделать? — спросил я.

— Да кто угодно с базовыми знаниями защитной магии. Любой адепт третьего-четвёртого круга справится. Или можно купить готовый амулет — они продаются в специализированных лавках. Не дёшево, но и не заоблачно.

Вероника? Нет. Она не маг, никогда не проявляла способностей к Искре.

Её отец? Сергей Орлов? Возможно. Если он жив. Если он как-то связан с магическими кругами.

Или кто-то другой. Кто-то, кто хочет скрыть Веронику от астрального наблюдения. Кто-то, кто знает, что у меня есть фамильяр.

Я стоял посреди коридора, и мысли неслись в голове, как бешеные лошади.

Вероника прячется. В своей старой квартире. В месте, защищённом магией от астральной слежки.

Она не отвечает на звонки. Не читает сообщения. Избегает меня.

А теперь ещё и барьер.

Это не случайность.

И не совпадение.

Больше похоже на продуманную, целенаправленную систему изоляции.

Кто-то очень не хочет, чтобы я знал, что происходит с Вероникой.

Кто-то очень не хочет, чтобы я до неё добрался.

Ждать Мышкина? Он обещал информацию через день-два. Слишком долго. За день-два может случиться что угодно.

Ждать Серебряного? Он не отвечает на звонки уже третий день. Может быть занят. Может быть в опасности. Может быть вообще недоступен.

Нет.

Больше никакого ожидания.

Я два дня ждал. Два дня звонил, писал, надеялся. Два дня сидел и смотрел, как ситуация ухудшается.

Хватит.

Если Фырк не может пройти сквозь магическую стену — значит, я пройду сквозь обычную дверь. Руками. Ногами. Как угодно.

Я резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу из отделения.

— Эй! — Фырк подпрыгнул на моём плече. — Ты куда⁈

— Туда, — ответил я мысленно. — В её старую квартиру.

— Но… но там барьер! Защита!

— Барьер от духов. Не от людей.

— А если там кто-то? Если это ловушка?

— Тогда узнаю.

— Двуногий, это безумие!

— Может быть, — я толкнул дверь на лестницу. — Но я устал сидеть и ждать. Пора заканчивать этот балаган.

Старая пятиэтажка на окраине Мурома.

Я стоял перед подъездом и смотрел на здание, пытаясь понять, как моя жизнь докатилась до этой точки. Ещё неделю назад всё было хорошо. Нормально. Понятно. А теперь я стою перед облупившейся дверью в спальном районе и готовлюсь к чему-то, чему даже названия не могу подобрать.

Серый бетон, потрескавшаяся штукатурка, ржавые перила у входа. Только краска на стенах облезала с каждым годом всё сильнее, и никто не торопился её обновлять.

Подъезд встретил меня… Таким амбре, что я даже описывать его не хочу. Тот особый запах, который бывает только в старых домах, где живут те, кому нет ни до чего дела. Где лампочки перегорают, а новые вкручивать некому. Где почтовые ящики висят на одном гвозде, а домофон не работает уже лет десять.

Лестница грязная. Перила качались — держаться за них было страшнее, чем идти без опоры.

Второй этаж. Дверь номер сорок семь.

Я остановился перед ней.

Обшарпанная деревянная дверь, выкрашенная когда-то в коричневый цвет, а теперь облезшая до неопределённого серо-бурого. Краска отслаивалась чешуйками, обнажая голое дерево. Дверной глазок — старый, мутный, заклеенный изнутри чем-то тёмным. Звонок — механический, с кнопкой, утопленной в стену.

Вероника жила здесь. До того, как мы встретились. До того, как она переехала ко мне. До того, как всё стало… сложным. Это была квартира ее матери.

Я нажал кнопку звонка.

Где-то внутри раздался дребезжащий звук — как будто кто-то тряс жестяную банку с камешками. Противный, назойливый звук, от которого хотелось зажать уши.

Тишина.

Подождал десять секунд. Сосчитал их про себя — один, два, три… Привычка из реанимации, где время — враг.

Нажал снова. Тот же дребезжащий звук. И снова — тишина.

— Вероника! — я постучал в дверь костяшками пальцев. Гулкий звук разнёсся по лестничной площадке, отразился от стен, ударился о потолок. — Вероника, открой! Это я, Илья!

Тишина.

Но не полная.

Я прислушался, задержав дыхание. Мои уши — уши лекаря, натренированные различать тончайшие звуки в хаосе реанимации, в шуме аппаратуры, в гомоне голосов — уловили что-то.