— Прокладку смотрю, — сказал я, откинув одеяло, — промокание есть. Умеренное, свежее. Транексам грамм внутривенно, окситоцин десять единиц на физрастворе капельно, матку я оценю руками.

— Транексам пошёл, — Артём уже вводил. — Среднее шестьдесят пять.

Матка через переднюю брюшную стенку прощупывалась мягче, чем должна была, это мне совсем не понравилось. Я положил ладонь ниже пупка, повёл наружный массаж, круговыми, без нажима на швы, следя за лицом Ники, потому что обезболивания у неё было мало.

За окном второй раз ударило в небе, Фырк сухо заговорил с подоконника, короткими фразами:

— Соколы зашли сверху, тройкой. Двое не вышли.

— Матка подбирается, — сказал я.— Плотнеет. Окситоцин работает. Глеб, диурез?

— За последний час двенадцать, — ответил он.

— Медведь прорвал кольцо у ворот, — сказал Фырк, — большой, я его не знаю… Всё. Упал.

— Среднее шестьдесят два, — сказал Артём. — Илья, я запускаю дозу.

— Запускай. Одну, — ответил я.

Первая доза эритромассы пошла в вену моей жены в пять пятьдесят четыре, и с этой минуты у нас оставалась одна.

Кровь шла медленно, через подогреватель. Я смотрел, как она идёт, и слушал Фырка, считавшего за окном мёртвых. Мой фронт был здесь, в четырёх шагах от кресла, в котором Ника читала всю осень, переменить его я не мог, даже если бы захотел.

— Птицы полетели, — говорил Фырк, — все разом, всей стаей… Прошли. Он их не заметил, двуногий. Он даже головы не повернул.

— Среднее семьдесят один, — сказал Артём, — отвечает, держит.

— Промокание встало, — сказал я, убирая руку, — матка плотная. Кровотечение остановлено консервативно. Глеб, следи каждые десять минут, при повторе будим Лену.

Лена спала на полу у батареи, накрытая моей курткой, будить её я собирался в последнюю очередь.

Ника дышала под маской ровно и смотрела в потолок, туда, где шёл бой. Фырка она слышала не хуже меня.

Я подошёл к окну.

Через двойное стекло, из-за занавесок, все было видно.

Змей лежал на своих трёх витках и работал. В небо он не поднимался, духи шли к нему сами. Он брал их из воздуха коротким движением головы, смыкал пасть и укладывал её обратно на кольца, после каждого раза в небе становилось на одного меньше.

Иногда он бил хвостом, снимая сразу нескольких. Работал он ровно, без спешки и злобы, в одном темпе.

Я поднял Сонар и повёл его за черту.

Он прошёл. Изнутри купол пропускал наружу голос, свет, и мой дар, он лёг на изумрудную тушу за забором так же спокойно, как ложится на грудную клетку пациента.

Первое, что я увидел, было очевидным. Змей вырос.

У реки его кольца были толщиной с моё бедро. Ночью, во дворе Центра, каждое стало толще фонарного столба. Сейчас, на моём участке, тремя витками он занимал периметр двадцать на тридцать метров, его голова была размером со всю нашу скорую. За два часа боя он вырос сильнее, чем за прошедшие сутки.

Второе я увидел не сразу и посмотрел дважды, чтобы не ошибиться.

Свечение под чешуёй.

Во дворе Центра свет шёл ровно и плотно, заполняя его тело целиком, я запомнил это хорошо, потому что тогда впервые понял, чем он сыт. Теперь он двигался рывками, неравномерно, и между рывками оставались участки, где его было заметно меньше, чем рядом.

Каждый съеденный проходил по нему волной от головы к хвосту и растягивал изнутри. Раньше такая волна разглаживалась, теперь она оставляла за собой рябь.

И стенка.

То, что я про себя называл его стенкой, оболочкой астрального тела под чешуёй, месяц назад читалось Сонаром как плотный слой в несколько сантиметров. Сейчас, при выросшем вдвое объёме, тот же слой стал тоньше.

Он растянулся вместе с телом. Место я нашёл довольно быстро. Ниже головы, там, где второй виток ложился на первый, стенка истончилась настолько, что свет из-под неё выходил наружу, между чешуйками.

Такие стенки я видел на аневризмах брюшной аорты, у которых диаметр вырос вдвое, а слои истончились до бумаги. Я знаю, что с ними делает очередной толчок давления. Змей рос, продолжал есть, и с каждым съеденным его объём увеличивался, а оболочка становилась тоньше, и он либо не знал об этом, либо знал и считал приемлемым.

Диагноза я не поставил. Его ставят, когда понимаешь механизм, его у меня не было, ни физики этих стенок, ни того, чем их можно тронуть, и уж точно никакого инструмента.

Но факт я зафиксировал.

Он переполняется и не собирается останавливаться.

— Двуногий, — сказал Фырк с подоконника.

На середине слова он осёкся.

Я обернулся. Бурундук стоял на всех четырёх лапах, вытянувшись к стеклу, и свою сводку не договорил.

Из черноты над рекой выскочила Айла.

Она шла низко, я узнал её по одному движению, ещё не разглядев. Летяга с растянутыми во всю ширину перепонками, только серебра в ней почти не осталось.

Она истончилась до полупрозрачности, свет фонаря с соседнего участка проходил через неё насквозь, держалась она в воздухе рывками, теряя высоту и снова выправляясь.

Она была жива и дошла.

— Айла! — заорал Фырк в стекло, — сюда! Под купол, дура, сюда!

Она его не слышала. Или слышала и не подчинилась.

Внизу, на её пути, Змей поднял голову и снял из воздуха очередного, кого-то маленького и светлого, Айла увидела это сверху, с двадцати метров.

Она сложила перепонки и упала на него сама.

Полупрозрачная белка размером с мою ладонь, у которой после Врат не осталось силы и веса, шла в атаку на существо, занявшее весь мой участок. Чем это кончится, знали в комнате все.

Змей не отвлёкся от боя. Он даже не изменил темпа. Голова его пошла вбок и вверх, тем же движением, каким он снимал всех предыдущих, пасть раскрылась ей навстречу.

Фырк сорвался с подоконника.

— Стой! — только и успел крикнуть я.

Ему было не до меня.

Он вылетел во двор и пошёл через него по прямой, набирая скорость, к золотой черте и дальше, за неё. Пустой, выжатый до дна, и с той каплей, которая успела набежать за эти часы. Больше в нём ничего не было.

Он шёл наперерез пасти и молчал. За год, что я его знал, он сопроводил дерзостью или шуткой каждый свой поступок, а на этот ничего не сказал.

Я успел добежать до двери.

В последний момент Фырк успел оттолкнуть Айлу в сторону. Но сам оказался на её месте.

Пасть сомкнулась.

Двор залило белым, снег встал стеной от забора до забора, и сквозь этот свет с той стороны черты пришёл крик Айлы

Свет опадал медленно, оседая вместе со снегом.

Я стоял в двух шагах от золотой черты и дышал. Двор возвращался из белого в обычную ноябрьскую темноту. Проступил забор, за ним яблоня и скорая с погашенными мигалками.

Змей был на месте, все три витка, голова поднята и развёрнута к реке.

Айла висела над самым снегом метрах в семи за чертой, живая, и держалась в воздухе одними рывками. А между ней и куполом, на открытом месте, лежал бурый комок размером с мою ладонь.

Фырк не шевелился.

— Он жив, — сказала Шипа с крыльца, но голос у неё сорвался. — Двуногий, он жив, он свет выпустил и ушёл вбок, я видела, он успел на волос, он…

Дальше я не слушал.

Двадцать метров я проскочил бегом, и всё это время во мне сидела одна мысль, он смотрит на реку, у меня есть время. Золотую черту я пересёк, не сбавив шага. Снаружи оказалось холоднее, хотя разницы там быть не могло, воздух за чертой пах гарью, которой во дворе не было.

Фырк лежал на боку в наметённом сугробе, вытянув лапы, с открытыми глазами. И полностью материализованный. В последний момент он принял телесную оболочку, чтобы защититься от духовного змея. И это сработало.

Я подхватил его двумя руками. Бурундук был лёгким всегда, а теперь весил меньше собственной шкурки, и в нём не осталось ни капли того тепла, к которому я привык.

— Фырк, — сказал я.

Он смотрел на меня и не отвечал. Хвост, крылья, лапы, ничего не двигалось, кроме век.