Сталин задумчиво постучал чашей трубки по пепельнице. Потом раскрыл папку, которую перед совещанием ему принес Берия. Она содержала подробный доклад о раскрытии в КОВО агентурной сети и расследовании попытки покушения на командующего.

— Товарищ Кулик озабочен сохранностью машин, — наконец произнес вождь, и в его голосе прозвучала легкая ирония. — Это хорошо. Машины — это важно. Однако еще важнее командиры, которые умеют этими машинами воевать, а не беречь их для смотров. Товарищ Жуков на Халхин-Голе, в Финляндии и теперь в Киеве доказал, что он умеет. Он не боится брать на себя ответственность. Он ломает то, что мешает делу. В условиях надвигающейся военной угрозы это весьма немаловажное качество.

Хозяин помолчал, давая каждому присутствующему прочувствовать окончательность сделанного им вывода.

— Предлагаю признать работу командования Киевского Особого военного округа под руководством товарища Жукова удовлетворительной. И соответствующей задачам укрепления обороноспособности Союза ССР на главном стратегическом направлении. — Произнеся это, Сталин повернулся к предсовнаркома Молотову и сказал: — Оформите необходимые документы. И учитывая масштаб задач, возложенных на Киевский округ, и уровень ответственности его командующего, считаю целесообразным присвоить товарищу Георгию Константиновичу Жукову новое воинское звание «генерал армии».

Участники совещания знали, что это звание не просто переименование прежнего, а повышение сразу до командарма 1-го ранга. Далеко не каждому представителю высшего командного начальствующего состава придется получить новые нашивки.

На самом деле присваивая Жукову «генерала армии», вождь не только подчеркивал его заслуги, но и давал понять, что он, Хозяин, на стороне тех военачальников, которые видят в РККА армию не обороны, а наступления.

Ворошилов покраснел и опустил глаза. Кулик будто осел в кресле, его лицо стало землистым. Тимошенко удовлетворенно кивнул. Берия снова взял карандаш и аккуратно вывел на чистом листе: «Ген. армии Жуков. Санкция дана».

Заседание подходило к концу. Высшее признание заслуг Жукова состоялось. И все же присутствующие понимали, что вместе со званием генерала армии, командующий КОВО получал и титул главного «пожарного» на самом опасном участке будущего фронта.

Отныне спрос с него будет вдесятеро строже. И следующая его ошибка, если таковая случится, будет уже не ошибкой подчиненного, а просчетом одного из высших военных руководителей страны. Цена таких просчетов была известна им.

— Товарищ Берия, — произнес Сталин, когда члены комиссии стали собирать бумаги. — Задержитесь на минуту.

Июнь 1940 года

Мое вмешательство в течение исторических событий уже повлияло на их ход, известный мне из учебников истории в той, прошлой жизни. Я уж не говорю о биографии человека, в теле которого я теперь жил.

В частности присоединение к СССР Бессарабии и Верхней Буковины хотя и осуществлялось силами войск КОВО, но без моего формального в этому участия. Чем было обусловлено это решение, я не знал.

Во всяком случае, меня от командования округом не отстранили, более того, я продолжал заниматься подготовкой войск и находился по сути там же, где это присоединение и происходило, но при этом был как бы не при делах.

Что не помешало мне приказать выбросить две воздушно-десантные бригады, с целью не допустить вывоза ценного оборудования румынскими войсками. Все было сделано тихо, мирно, без единого выстрела. Румыны предпочти задрать лапки кверху.

В основном же я занимался учениями. Пыль въелась в мою гимнастерку, скрипела на зубах, стояла рыжей пеленой над проселками Западной Украины. Июнь выдался знойным, и я объездил за месяц почти все, что можно было объехать.

Формально это была инспекция войск округа. Для того, чтобы понять, что у меня в руках. Какая именно армия должна будет принять на себя первый, самый сильный удар. Укрепрайоны на картах выглядели грозной зубчатой линией.

В реальности бетонные коробки ДОТов, часто не имели положенного по штату вооружения. Внутри было сыро, на стенах плесень, духота, запах пороха и человеческого пота. Командир расчета бодро, по уставу отрапортовал. Я выслушал, кивнул и вдруг спросил:

— На каком расстоянии вы сможете обеспечить сплошное поражение?

Образовалась заминка. Пулеметчик, молодой узбек, посмотрел испуганно на командира, потом робко ответил:

— Товарищ командующий, мы мишень стреляли…

— Мишени это картинка. А там будут живые немцы, в стальных касках и на бронетранспортерах. Знаете, какая у вашего «Максима» бронепробиваемость на расстоянии в триста метров? Нет? Так проверьте. И чтоб весь расчет знал.

Командир ДОТа покраснел. В его глазах я видел досаду, дескать, не доглядел. Это еще куда ни шло. Хуже было видеть равнодушие в глазах командиров, смирившихся с рутиной. В одном из УРов я обнаружил, что амбразуры главного калибра заросли кустарником.

Объяснение, что это «маскировка» едва не вывело меня из себя. Приказал расчистить амбразуру немедленно. Потом сдержанно, но так чтобы мороз по коже, разъяснил, что лучшая «маскировка» это умение стрелять первым и метко, а не прятаться в бурьяне.

Танковые части меня «порадовали» не меньше. А ведь в них была моя надежда. Тридцатьчетверки уже перестали быть гадкими утятами в наших автобронетанковых войск. Теперь многие видели, какие это красивые и стремительные машины.

Подъехал к месту учений только что сформированного 4-го мехкорпуса. Грохот стоял здесь на всю округу. Пыль столбом. Вот только маневры больше были похожи на карусель. Выстроились в линию, проломили условные препятствия, красиво рванули вперед.

— А где взаимодействие с пехотой? — спросил я у командира полка. — Где подвижный тыл для заправки и ремонта? Где, в конце концов, разведка перед броском? Вы же как на параде!

Молодой майор, с орденом полученным за Хасан, попытался оправдаться:

— Механики-водители после учебки, на новую технику только-только сели…

— Война не будет ждать, пока они «сядут»! — оборвал его я. — Немецкий танкист в Польше делал на марше по восемьдесят километров, после чего дрался, а его тыл за ним поспевал. Завтра же пересмотреть программу. Вводите вождение ночью, по пересеченной местности. Отрабатывайте не просто атаку, а весь цикл, включая марш, развертывание, бой, отход на заправку, снова маневр. Пока танк не станет для экипажа как вторая кожа, ни о какой боеготовности речи быть не может.

В расположении 45-й стрелковой дивизии неожиданно для личного состава зашел в казарму. Все чисто. В столовой пахло щами, в учебных классах махоркой и сапожной кожей. Красноармейцы вскакивали, вытягивались по стойке смирно.

Мне было интересно все. Я смотрел, как заправлены койки, заглядывал в котелки, щупал ткань обмундирования. Порадовало, что оно уже сшито по новым образцам. Каски и бронежилеты тоже присутствовали.

Вот только не все успели к внезапному налету высокого начальства подготовиться. А погода стояла сырая, после недель жары, начались дожди. И многие бойцы хлюпали носами, словно первоклассники.

— Простуда среди личного состава, это результат вашего разгильдяйства! — не сдержался я. — Где сушилки для обмундирования? Почему в столовой грязь? Санитарные инструктора куда смотрят? Немецкий солдат на марше получает шоколад и консервы, а наш — подмоченный концентрат и раскисшие сухари? Это не быт, товарищ комдив, это разложение! Завтра же доложить мне о принятых мерах!

Однако было и другое. Мне приходилось встречать командиров с умными, цекими, жадными до дела глазами. Особенно запомнился молодой комбат в 12-й армии. Во время учений он так организовал огонь, что «противник» даже головы поднять не мог.

Я вызвал его и спросил:

— Откуда знания, комбат?

— Читаю, товарищ командующий. Немецкие уставы, отчеты о боях в Испании, о ваших действия на Халхин-Голе и в Финляндии. Думаю, как применить.