Раздался телефонный звонок. Я взял трубку.

— Командующий КОВО Жуков.

— Георгий Константинович, это Болховитинов из Москвы, — послышался голос авиаконструктора, одним из тех, кто работал сейчас в НИИ «Спецтехника». — По вашему запросу насчет…

Он замялся.

— Можете говорить свободно, — подбодрил его я. — Линия защищена.

— Работы по вашему техническому заданию ведутся. «Изделие» показывает на стенде хорошие результаты, но есть сложности с системой подачи топлива. И с материалами для сопла. Нужны особые сплавы, которых у нас… в недостатке.

— Списки необходимого и препятствия пришлите с курьером. Я постараюсь решить вопрос через Наркомат. Сроки срывать нельзя.

— Постараемся. Еще вопрос… Вы упоминали о необходимости разработки простого пикировщика, с упором на живучесть и точность…

— Вот об этом давайте не по аппарату. Ждите моего человека. Он привезет конкретные пожелания.

— Понял. До связи.

Положил трубку. Виктор Федорович Болховитинов был одним из тех, кто мыслил нестандартно. Его КБ работало над истребителем «И», но мое заинтересованное, хотя и осторожное, внимание к его работам, подкрепленное определенными рычагами через Берию, давало плоды.

Я не мог требовать скорейшего создания реактивных самолетов, но настаивать на улучшении аэродинамики, бронирования и вооружения существующих моделей — был должен.

Вечером того же дня я покинул штаб поздно. Машина ждала у подъезда. Водитель, присланный из окружного гаража, молча открыл дверь. Он вообще был немногословен, что меня устраивало.

— В Липки, — сказал я, откидываясь на сиденье.

Улицы были пустынны. Январский ветер гнал по асфальту блестки снежной крупы. Фары выхватывали из темноты стены домов, редких прохожих, спешащих по своим делам. Мирная, зимняя картина.

Вот только покоя не было. В голове продолжала крутиться логистика учений «Меч», проблемы с поставками запчастей для бронетехники, упрямство артиллеристов, не желавших расставаться с привычными нормами.

И еще почему-то вспомнился оценивающий взгляд архитектора Семеновой. Женщина с характером — это сразу видно. Из тех, которые не ждут когда за ними начнут ухаживать, предпочитая выбирать мужиков самостоятельно.

Квартира в Доме командиров встретила меня тишиной и запахом лака от новой мебели. В прихожей горел тусклый свет. Александра Диевна вышла из гостиной. На ней был домашний халат, лицо казалось уставшим, но спокойным.

— Ужин на плите. Девочки спят.

— Спасибо, Шура! — сказал я, снимая шинель и вешая ее на крючок.

— Тебе звонили. Из Москвы.

— Из Москвы? — удивился я. — На квартиру? Кто же?..

— Товарищ Кулик, — ответила жена.

Я хмыкнул. Григорий Иванович Кулик, заместитель наркома обороны. Человек, известный своей неприязнью к техническим новшествам и слепой верой в «чудо-оружие» вроде самозарядной винтовки Токарева. Его звонок ничего хорошего мне не сулил.

— Что он сказал?

— Что перезвонит завтра утром. Голос у него был… недовольный.

— Понятно. Не жди меня, ложись.

Я прошел в кабинет — небольшую комнату, где стоял письменный стол, этажерка с книгами и тяжелый сейф. Не включая верхнего света, зажег настольную лампу. Желтый круг света упал на столешницу.

Кулик звонил… Выходит, моя докладная записка дошла до наркомата. И вызвала там раздражение. Особенно пункты о ненужности массового перевооружения на СВТ и о приоритете пистолетов-пулеметов и нового ручного пулемета.

Замнаркома обороны Григорий Иванович Кулик был ярым сторонником СВТ. Так что наше с ним столкновение было неизбежно. Не то что бы я был принципиально против самозарядной винтовки Токарева, но в преддверии будущей воны надо было выбирать.

Я открыл сейф, достал тетрадь, куда заносил не служебные планы, а свои мысли о слабых местах в немецкой тактике, отмечал моменты перелома в будущих сражениях, имена командиров, проявивших себя, и тех, кто подведет.

Сегодня я записал. «Учения „Меч“. Ключевые точки: переправа у села Крымно, высота 197 у Луцка. Контрудар „синих“ должен имитировать действия 13-й и 14-й танковых дивизий немцев. Проверить взаимодействие танков с артиллерией при отражении атаки. Обратить особое внимание на организацию ПВО на марше. У немцев будет превосходство в воздухе. Научить прятаться и маскироваться.»

Я закрыл тетрадь, спрятал ее. Затем начал обдумывать тезисы для разговора с Куликом. Нужно было стоять на своем, но не бросать вызова в открытую. Апеллировать не к своим догадкам, а к халхин-гольскому и финскому опыту, к данным разведки о вермахте.

Главное, не идти на прямую конфронтацию. Подчеркнуть, что мои предложения — это не критика существующей системы разработки и внедрения новых образцов вооружения, а попытка оптимизировать ресурсы перед лицом очевидной угрозы.

Работал я до тех пор, пока за окном не начал сереть зимний рассвет. Только тогда, погасив лампу, прошел в спальню. Александра Диевна спала, повернувшись к стене. Я лег, стараясь не шуметь, но сон не шел.

В ушах стоял гул мотора, а перед глазами — бесконечная лента дороги, убегающей на запад. Туда, где уже сейчас, в ставках и штабах, рождались планы, которым суждено было столкнуться с моими. И от того, кто окажется быстрее, умнее, жестче, зависело все.

Утро началось с телефонного звонка. Я взял трубку, уже зная, кто звонит.

— Жуков у аппарата.

— Георгий Константинович, здравствуй! — раздался густой, с хрипотцой голос. — Кулик говорит. Как поживаешь на украинских хлебах? Обживаешься?

— Здравствуйте, Григорий Иванович. Обживаюсь. Работаю.

— Работать — это хорошо! Только вот работа работой, а устав — уставом. Получил я твою записку. Прямо скажу — некоторые мысли здравые, но есть и такие, от которых волосы дыбом встают! — Его тон резко изменился, стал жестким. — Ты что, совсем с ума сошел, предлагая свернуть производство СВТ? На каком основании? Из-за финнов? Да они в лесах дрались, как дикари! А мы готовимся к большой войне моторов, где огневая мощь пехоты решает все!

Я вдохнул, сохраняя спокойствие.

— Основание — практика, Григорий Иванович. СВТ — оружие сложное, требует высококвалифицированного ухода. В окопной грязи, при недостатке смазки, дает отказы. А пистолет-пулемет Дегтярева — прост, дешев, эффективен на короткой дистанции, которая и будет основной в наступлении и в городских боях. Ресурсы же ограничены. Нужно выбирать, что изготавливать в первую очередь.

— Это определяем не мы с тобой, а Наркомат и Политбюро! — рявкнул Кулик. — И еще про танки. Ты предлагаешь начать поставку в войска «сырой Т-34», вместо того чтобы добиваться его доводки на производстве? Да он же на первом марше рассыпется! И про броню… Откуда такие цифры? С потолка взял?

— Цифры получены в результате анализа немецких противотанковых средств. Их 50-мм пушка уже сейчас представляет угрозу. А через два года угроза станет критической. Что касается доводки — ее нужно вести параллельно с выпуском. Ждать идеального танка — значит остаться без танков вообще.

На другом конце провода наступила тишина. Я слышал тяжелое дыхание собеседника.

— Слушай, Жуков, — заговорил Кулик уже тише, но с явственной угрозой. — Ты герой, тебе многое прощается. Только не зарывайся. Не строй из себя пророка. Армия держится на уставе, на проверенном оружии и на дисциплине. А не на фантазиях выскочек, даже если они и на Халхин-Голе выиграли и Выборг взяли. Твои предложения будут рассмотрены. Однако имей в виду, что ежели из-за твоих «новин» в округе начнется разлад, отвечать будешь по всей строгости. Понятно?

— Понятно, Григорий Иванович. Со своей стороны хочу напомнить, что долг службы заставляет меня докладывать наверх обо всем, что я считаю угрозами. А угрозы эти — очевидны.

Он снова помолчал, видать, переваривая информацию. Потом проворчал:

— Ладно. Работай, но без лишней самодеятельности. Пока.

Он бросил трубку. Я медленно положил свою. Разговор прошел так, как и ожидалось. Кулик не просто сомневается в рациональности моих доводов, он категорически с ними не согласен. И его звонок служит доказательством, что высшие круги зашевелились.