— Подъём, — сказал я.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз.

— Через два с половиной часа мы должны быть у служебного входа.

— Значит, у меня есть еще два часа двадцать девять минут. Я вас догоню.

Спорить с ним по утрам было занятием бессмысленным, поэтому я оставил его на подушке и прошёл в ванную.

Умывался долго, методично, чувствуя, как холод проникает внутрь, подтягивая сосуды, разгоняя кровь. Старый приём, проверенный сотнями дежурств.

Потом зеркало. Лицо в отражении выглядело помято, но терпимо.

Я расчесал волосы, затянул галстук. Одёрнул пиджак, провёл ладонью по лацканам. Несвежий костюм, но для задворков госпиталя сойдёт.

Вернулся в комнату. Медицинский чемоданчик стоял у кресла, там, где его оставила Ордынская. Я поднял его, положил на стол и открыл.

Щелчок застёжек прозвучал в утренней тишине гулко, как взвод курка. Стетоскоп на месте. Перкуссионный молоточек. Портативный пульсоксиметр. Набор для забора крови, если понадобится. Фонарик с узким лучом для проверки зрачковых реакций.

Всё было на месте, всё лежало в своих гнёздах, упорядоченное и готовое к работе. Но главный мой инструмент Сонар никакого чемоданчика не требовал.

Я защёлкнул замки и поставил чемоданчик у двери.

Дверь смежного номера приоткрылась, и в проёме показалась Ордынская. Волосы собраны в тугой хвост, лицо бледное, но глаза ясные. Она переоделась в свежую блузку и брюки. Выглядела она собранной и решительной. Ну и чуть испуганной, пожалуй, но это было нормально.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил я. — Готова?

Она кивнула.

— Тогда ждём Чилтона. Я ему написал. Он должен появиться к семи.

Мы ждали молча. Ордынская стояла у окна и смотрела на серый, дождливый Лондон, просыпающийся за стеклом. Я сидел в кресле и листал протоколы седации, хотя уже знал их наизусть.

Фырк наконец соизволил проснуться, потянулся, зевнул, продемонстрировав крошечные, но острые зубы, и перешёл в астральную форму.

Невидимый, он устроился у меня на плече и ворчал что-то про варварское время суток и бесчеловечное обращение с фамильярами.

Ровно в семь утра раздался стук. Я открыл.

Эдвард Чилтон стоял на пороге и выглядел так, словно провёл ночь не в постели, а в витрине магазина на Сэвил-Роу.

Безупречный тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук, завязанный узлом, который я не смог бы повторить при всём желании. Папка в левой руке.

Я начинал подозревать, что Чилтон — не человек, а высокоточный механизм, обтянутый кожей и обученный светским манерам.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, и голос его был сух, как отчёт аудитора. — Машина ждёт внизу. Вылет через три часа. Если мы выедем сейчас, я успею оформить багаж и пройти дипломатический коридор без задержек.

Он протянул мне папку. Я мельком увидел край авиабилета — «Хитроу — Шереметьево», бизнес-класс, два места.

Я не взял папку. Вместо этого отступил от двери, давая ему войти, прошёл в гостиную и сел в кресло. Положил ногу на ногу. Медицинский чемоданчик стоял у двери, и я даже не повернул в его сторону головы.

Чилтон вошёл следом. Дверь он прикрыл за собой аккуратно, без звука. Остановился посреди гостиной, и я увидел, как его взгляд скользнул по моей позе — расслабленной, демонстративно удобной, как у человека, который никуда не торопится, — и в серых английских глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Свяжитесь с Серебряным, Эдвард, — сказал я. — Прямо сейчас.

Чилтон приподнял бровь. Движение было микроскопическим, на полмиллиметра, но для его лица это было равнозначно тому, чтобы всплеснуть руками.

— Магистр ясно дал понять, что миссия завершена, — ответил он ровным тоном. — Связь была прекращена вчера вечером по его инициативе. Повторный контакт вне графика потребует обоснования, которое я буду обязан внести в рапорт.

— Обоснование простое, — я откинулся в кресле и посмотрел на него исподлобья. — У меня есть окно для повторного осмотра. Неофициальное. И мне нужна санкция магистра, чтобы им воспользоваться. Свяжитесь.

— Мастер Разумовский…

— Свяжитесь, — повторил я, и на этот раз не оставил в голосе пространства для дискуссии. — Иначе я никуда не поеду. Можете попробовать вынести меня силой, но я предупреждаю: я плохо переношу физический контакт по утрам, а Искру контролирую не так хорошо, как хотелось бы.

Последнее было чистой воды наглостью, и мы оба это знали. Чилтон был магистром-менталистом, и если бы дошло до силового противостояния, я бы проиграл в первые три секунды.

Но угрозы в данном случае были ритуалом, а не реальностью. Чилтон подчинялся Серебряному, Серебряный прислал меня сюда лечить, а не махать кулаками, и все участники процесса понимали правила игры.

Чилтон помолчал. Его челюсть чуть двинулась, как будто он перемалывал слова, которые решил не произносить. Потом он поджал губы, сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил артефактный диск.

Чилтон положил диск на журнальный столик и нажал пальцем в центр. Руны вспыхнули бледно-голубым, по комнате прошла лёгкая вибрация, и из артефакта поднялся низкий, ровный гул — звук устанавливающегося соединения, похожий на далёкий шум трансформаторной подстанции.

Ордынская стояла у стены. Чилтон отступил к окну, сложив руки за спиной, и его лицо приняло то выражение абсолютной нейтральности, которое я уже научился распознавать как крайнюю степень неодобрения.

Гул оборвался. Секунда тишины, потом голос.

— Илья Григорьевич.

Серебряный говорил так, словно его оторвали от чего-то важного. Что, вероятнее всего, так и было — в Москве сейчас десять утра, и магистр Канцелярии Императора наверняка занимался делами поважнее, чем выслушивать капризы мастера-целителя из лондонского отеля. На фоне его голоса я расслышал звон фарфора — кто-то поставил чашку на блюдце, или Серебряный сам поставил, прервав утренний кофе.

— Я искренне надеюсь, — продолжил он, и в его тоне звенела та особенная ледяная вежливость, которая у Серебряного заменяла мат, — что аэропорт Хитроу горит. И вы звоните сообщить мне об этом. Потому что любая другая причина для незапланированного контакта вызовет у меня глубочайшее неудовольствие.

— Я не лечу в Москву, — сказал я и подался вперёд в кресле, опираясь локтями о колени.

Тишина. Я буквально ощутил, как за тысячи километров, в московском кабинете, температура воздуха упала на несколько градусов.

— Повторите.

— У меня есть окно для повторного осмотра. Неофициальное. Один из ординаторов госпиталя готов провести нас в закрытый блок. Два часа наедине с пациентом. Это мой шанс, и я намерен его использовать.

Пауза. Звон чашки. На этот раз Серебряный поднял её и поставил обратно, и жест этот прозвучал громче, чем если бы он ударил кулаком по столу.

— Исключено, — голос стал ледяным, без единого обертона, без единой эмоции, чистый командирский приказ. — Несанкционированное проникновение на закрытую территорию Ордена Святого Георгия — это международный инцидент. Вы представляете Канцелярию. Любое ваше действие автоматически становится действием Империи. Если вас поймают в реанимации без допуска, это будет не медицинский скандал, Разумовский, это будет дипломатический кризис. Я запрещаю.

Тишина снова заполнила комнату.

Я встал с кресла. Медленно, давая каждому присутствующему и отсутствующему время осознать, что происходит. Подошёл к журнальному столику и навис над артефактным диском, глядя прямо в мерцающие руны, как будто мог через них видеть лицо Серебряного.

— Тогда я действую сам, — сказал я, и голос мой был спокоен. — Без вашего прикрытия и санкции. Как частное лицо. Поймают — вы меня не знаете, Канцелярия ни при чём, русский турист заблудился в больничных коридорах. А если не поймают — у вас будет диагноз, и политические дивиденды с него вы соберёте сами, без моего участия.

Я протянул руку к диску.