Она держала кровоток семисотграммового тела на кончиках своего дара, и предел этой работы был где-то рядом, я запретил себе думать, насколько. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб, не смея тронуть рук, это движение я уже видел однажды и запомнил.

— Кровопотеря двести шестьдесят, — сказала Зиновьева,— темп низкий. Время двенадцать ноль четыре, третий час операции.

Перикард открылся под пинцетом тонкой, перламутровой плёнкой. Линию рассечения я вёл по маршруту Сонара, в обход сосудов сумки, микроножницами, по полмиллиметра за приём, сумка отвечала на каждый через своего хозяина.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся, — вёл со своей стойки Тарасов. — Экстрасистола. Парная, — тут он выдержал долю секунды. — Вернулся. Держит.

— Ритм у меня под контролем, — тихо сказала Лена. — Дорежь.

Последние полмиллиметра я прошёл в промежутке между двумя ударами маленького сердца. Надсёк. Развёл. Края перикарда разошлись, и из-под них пошёл светлый, прозрачный выпот, его было немного, микроотсос Семёна забрал его весь.

Окно в сердечной сумке открылось на шесть миллиметров.

В этом окне, на поверхности маленького работающего сердца, лежало то, за чем мы шли.

Ультразвук показывал его серой тенью, Сонар, плотным сгустком с волной, идущей внутрь. Теперь я видел его глазами, в свете операционных ламп, с расстояния в ладонь, глаза сказали мне то, чего не сказал ни один прибор.

На поверхности сердца моего сына лежало плотное, спрессованное, гладкое тело с тусклым каменным отблеском. Ни одна ткань человеческого организма не выглядит так, живая ткань дышит и поддаётся. Это лежало, вросшее в перикард всей нижней гранью, лампы отражались от его поверхности сухо, как от полированного минерала.

Я уже видел её один раз в жизни, в бункере под мёртвым городом, на дне трепанационного окна.

Ствол мозга моей матери. Кристалл, который рос в ней и который мы уничтожили на том столе, отвоевав ей два месяца. Всё, что у неё оставалось после этой штуки, уложилось в два месяца.

Я замер над раной.

В операционной встала мёртвая тишина.

— Кровопотеря двести шестьдесят пять, — сказала Зиновьева, — темп низкий. Двенадцать ноль шесть.

Тишина над раной стояла ещё мгновение, а потом её разрубил Шаповалов, рабочей интонацией ведущего:

— Чем бы это ни было, оно лежит у сердца, растёт, и его надо убирать. Илья, доложи. Что видишь и что предлагаешь.

Сказать всё как есть я не мог. Не потому, что бригада бы не поверила. Причина была проще и тяжелее, полная правда начиналась со слов «я видел такое в голове своей матери», и она не добавляла столу ни одного рабочего факта, зато добавляла оперирующему хирургу то, что ему сейчас было противопоказано.

Стол получает то, что нужно для работы. Остальное, моё.

— Докладываю, — сказал я, — образование мне знакомо. Я видел такое один раз, у другого пациента, и убирал его. Убрал успешно. Иссекать нельзя, оно вросло в перикард всей нижней гранью, единым сращением, отделение скальпелем разорвёт сумку. Убирается оно растворением через прямой контакт. Метод отработан, прошу утвердить.

— Уточни для протокола, — Шаповалов смотрел на меня, взгляд у него был тот же, что при утверждении нового входа, взвешивающий. — Растворение, это что? Химия? Дар?

— Дар. Прямой контакт, подача Искры в структуру образования до полного распада. Продукты распада уходят в кровоток и штатно выводятся, в прошлом случае анализы после были чистыми. Скальпель в этой фазе не участвует.

— Время фазы?

— В прошлом случае, минуты. Здесь закладываю больше, масса и пациент другой.

Шаповалов перевёл взгляд с меня на монитор, где серая тень лежала вплотную к работающему сердцу, потом на Кобрук за стеклом, та не шевельнулась. — Метода нет ни в одном учебнике, — сказал ведущий хирург, — но и пациента такого нет ни в одном. Растворение утверждаю. Работай.

Я выпрямил спину, разгружая запястья, потянул за манжету правой перчатки.

— Контакт нужен голой кожей, — сказал я сестре, — перчатку снимаю. Кисть обработать по полной, до локтя.

Сестра сняла с меня перчатку и дважды обработала кисть антисептиком, от кончиков пальцев до локтя. Больше по части стерильности для этого метода сделать было нечего. Рука осталась в операционном поле голой, я поймал взгляд Семёна, за год работы со мной он привык ко многому, но такого над вскрытой грудной клеткой не видел ещё никто.

— Готов, — сказал я.

Я положил голые пальцы на поверхность кристалла.

На ощупь он был тёплым, от этого касание было страшнее, чем если бы пальцы легли на лёд. Гладкая, плотная, спрессованная поверхность. Та самая. Подушечки пальцев узнали её раньше памяти.

Дальше я сделал следующее: собрал Искру в правую кисть и повёл её в образование, ровным потоком, запуская распад. Механику этой работы моя рука помнила сама, без участия головы, поток идёт в структуру, та принимает его, разбухает изнутри и теряет связность.

В тот раз образование начало мутнеть на первой же минуте, пошла разводами, и растаяла до конца за считаные минуты, оставив после себя чистое ложе и два отвоёванных месяца.

Здесь ничего не произошло.

Я выждал полный такт, второй, третий. Поток шёл, кристалл принимал его весь, до капли, и не менялся.

Кристалл лежал под пальцами. Ни помутнения, разводов, ни отклика. Искра уходила в него бесследно, вся, я усилил подачу, вдвое, потом втрое, всем, что держал в кисти.

И тогда он ответил.

Ответ пришёл не сопротивлением. Тягой. Сила пошла из моих пальцев в кристалл сама, без моей воли, с набирающей скоростью, и волна, которую я видел Сонаром, та, что шла по нему снаружи внутрь, теперь начиналась не на его поверхности. Она начиналась во мне.

Я стоял неподвижно, наращивая заслон, и говорил для стола, потому что стол обязан был знать, что происходит:

— Констатирую. Образование не принимает растворение. Прошлый случай был инертным, отдавал структуру без сопротивления. Этот живой. Он не отдаёт силу. Он её забирает. Сейчас он забирает мою.

— Децелерация! — голос Тарасова ударил поверх моего. — Ритм проваливается, сто десять… девяносто пять… девяносто!

— Атропин по плодовой схеме, ввожу, — Артём уже работал, — держи контакт или снимай, командир, решай!

Кристалл ответил на вмешательство через хозяина, его маленькое сердце, к которому был прижат, и после такого ответа пороги Артёма были уже не нужны.

Я отнял пальцы.

Правая кисть онемела до самого запястья. Я сжал и разжал кулак, раз, другой, чувствительность возвращалась неохотно.

Тяга оборвалась не сразу, ещё мгновение она тянулась за рукой, потом отпустила. На мониторе ритм сына вышел из провала, девяносто пять, сто десять, сто двадцать восемь, и встал в свой коридор.

— Ритм сто тридцать шесть, — выдохнул Тарасов, — вернулся. Стабилен.

— Размер образования двадцать четыре миллиметра, — добавил он тише, — без изменений.

Растворение стояло на нуле. Две минуты контакта не сняли с кристалла ни одной десятой миллиметра. Снимали они всё это время с меня, и сколько именно, я знать не хотел.

Из-за ширмы вышел Артём.

Он обогнул стойку, встал напротив и посмотрел на меня насквозь.

— Командир, ты побелел, — сказал он, — на обоих пациентах у меня по десять датчиков. На тебе ни одного, а ты только что был третьим в этой цепи. Так не пойдёт.

Возражать я не стал. Артём достал из укладки пульсоксиметр и защёлкнул его на пальце моей левой руки, которая в контакте не участвовала.

— С этой минуты веду три контура, — сказал он на весь блок, — мать, плод, оперирующий хирург. Прошу занести в протокол.

— Занесено, — отозвалась по громкой связи Кобрук, в её голосе не было ни тени вопроса.

Шаповалов дождался щелчка датчика и поставил вопрос без смягчений:

— Работать против тяги, значит расходовать хирурга. Сколько ты выдержишь, Илья, и кто это измерит? Себя ты будешь щадить в последнюю очередь, я тебя знаю.