— О, не преуменьшайте, — Чилтон позволил себе улыбку. Тонкую, в одну восьмую губ. — Игнатий говорил, что вы читаете медицинскую литературу на английском без словаря. Для наших целей этого более чем достаточно.

Игнатий. Имя Серебряного, произнесённое англичанином с мягким акцентом, прозвучало почти ласково. Как кличка домашнего питомца.

— Двуногий, — Фырк хихикнул в моей голове. — Ты слышал? «Игнатий». Лысого зовут Игнатий. Игнатий! Вот теперь я понимаю, почему он такой злой.

Чилтон повёл нас к выходу.

Автоматические двери разъехались, и Лондон ударил в лицо влажным, прохладным воздухом, пахнущим мокрым асфальтом, керосином и чем-то цветочным — то ли газонная трава, то ли живая изгородь вдоль парковки, которая зеленела в феврале так, будто забыла, что сейчас зима.

Морось обрушилась мгновенно. Не дождь — именно морось. Мелкая, вездесущая, проникающая сквозь ткань пиджака, сквозь волосы, сквозь воротник. Через десять секунд моё лицо было мокрым, а через двадцать — рубашка начала липнуть к лопаткам.

Ордынская поёжилась. Её толстовка, которую она успела схватить в побеге, промокла насквозь за полминуты. А в пуховике было бы слишком жарко.

— Прошу, — Чилтон извлёк откуда-то из-за спины зонт. Не тот, что держал в руках, — другой. И протянул его мне с жестом, который сочетал в себе гостеприимство, практичность и лёгкую иронию.

Зонт был красным.

Ярко-красным. Кричаще, вызывающе, пожарно-красным. Алым пятном в мире серого неба, серого бетона и серых костюмов. Он выглядел так, как выглядит клоунский нос на лице банкира — технически функционален, но стилистически катастрофичен.

Я посмотрел на зонт. Потом на Чилтона. Потом снова на зонт.

— Приношу извинения за цвет, — сказал Чилтон, и в его голосе не было ни грана сожаления. — Это единственный запасной экземпляр, который нашёлся в дипломатическом представительстве. Но он надёжен. Ткань с водоотталкивающей пропиткой, каркас углеволоконный, выдерживает ветер до восьмидесяти километров в час.

Техническая характеристика зонта, поданная с серьёзностью инженерного отчёта. Безупречно.

— Красный зонтик, — Фырк давился от хохота. Буквально — я чувствовал, как его астральное тело вибрирует на моём плече, передавая колебания прямо в Искру. — Двуногий, ты с ним выглядишь как божья коровка на похоронах. Нет. Как пожарный гидрант в смокинге. Нет. Как…

— Практично, — сказал я вслух и раскрыл зонт.

Красный купол распахнулся над моей головой, и дождь застучал по ткани дробью маленьких барабанщиков. Я сдвинул зонт, накрывая Ордынскую. Она благодарно шагнула ближе, и мы пошли к машине вдвоём, под ярко-алым куполом, по мокрому асфальту лондонской парковки.

Чилтон шёл впереди. Его собственный зонт (чёрный, разумеется, потому что в этой стране приличные зонты бывают только чёрными) покачивался над седой головой с метрономической точностью.

— В толпе не потеряюсь, — мысленно сказал я Фырку.

— В толпе тебя будет видно из космоса, — парировал тот. — Со спутника. Красная точка на серой карте Лондона. «Что это?» — спросят в Центре управления полётами. «Это русский лекарь с зонтиком», — ответят им. И всё будет понятно без дополнительных объяснений.

Чёрный «Ягуар» ждал у бордюра. Чилтон открыл заднюю дверь. Я сложил красный зонт, стряхнул капли и забрался в салон. Ордынская следом. Кожаные сиденья, запах дерева и кожи. Тихо, сухо, тепло.

Чилтон сел за руль. Двигатель зашуршал, почти беззвучно, и машина мягко тронулась.

Лондон поплыл за окном.

Номер в «Кларидже» оказался именно таким, каким его описал бы человек, никогда не бывавший в дорогих отелях, но видевший их в кино: слишком красивым, чтобы быть настоящим.

Высокие потолки с лепниной, стены цвета слоновой кости, тяжёлые портьеры на окнах — бордовые, с золотой бахромой, как занавес в театре. Кровать размером с операционный стол, застеленная идеально белым бельём.

Письменный стол у окна, с настольной лампой под зелёным абажуром и стопкой кремовых конвертов с монограммой отеля. Ванная комната с мраморным полом, медными кранами и полотенцами, которые были толще моего зимнего свитера.

На столике у двери стояла ваза с живыми лилиями. В феврале. В Лондоне.

Чилтон довёз нас, помог с чемоданами, оставил на столе пухлую кожаную папку с документами и откланялся с формулировкой, которая звучала как расписание поездов: «Заеду ровно в четырнадцать тридцать. Первый осмотр назначен на пятнадцать ноль-ноль. Опаздывать не рекомендую — доктор Уинтерботтом ценит пунктуальность выше компетентности».

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Три секунды тишины.

Хлопок.

Фырк материализовался посреди ковра — персидского, судя по узору, и достаточно толстого, чтобы поглотить звук бурундучьего приземления. Он стоял на задних лапах, в своих неизменных кедах, и озирался с выражением, которое я видел на лицах пациентов, впервые попавших в частную палату после общей: восторг, недоверие и острое желание всё потрогать.

— Ковёр, — сообщил Фырк, потоптавшись. — Настоящий. Мягкий. Тёплый. Двуногий, у меня лапы утопают. По колено.

Он пробежал по ковру к кровати, запрыгнул на покрывало, подпрыгнул пару раз, оценивая упругость матраса, и скатился обратно на пол.

— Матрас — девять из десяти, — вынес вердикт. — Минус балл за отсутствие орехов на подушке. В приличных отелях кладут шоколадку. Или орех. Или хотя бы мяту. Тут — ничего. Варвары.

Затем он увидел телефон.

Стационарный, на тумбочке у кровати, кремовый, с латунным диском и витым шнуром. Классика, которая в любом другом месте была бы музейным экспонатом, а здесь являлась рабочим инструментом.

Фырк подбежал к тумбочке. Вскарабкался. Обхватил трубку обеими передними лапами, перевернул её с рычага и повернулся ко мне. Трубка была вдвое больше него, и он стоял возле неё так, как дровосек возле только что спиленного бревна — гордо поставив на него свою лапу в кеде.

— Звони, — потребовал он.

— Куда?

— В рум-сервис! Ты обещал кормить! Мне нужен чеддер. Настоящий, английский, выдержанный. Мы в Англии, двуногий! Родина чеддера! Это всё равно что приехать в Бордо и не попробовать вина! Ещё крекеры. И масло. И чай. Нет, чай — потом. Сначала чеддер. С крекерами. И виноград. Если есть.

— Фырк, нам через два часа в клинику.

— Тем более! Голодный лекарь — плохой лекарь. А голодный фамильяр — несчастный фамильяр. И несчастный фамильяр может случайно материализоваться в самый неподходящий момент. Например, посреди консилиума. На столе перед лордами. В кедах. Ты этого хочешь?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Трубка покачивалась в его лапах, как таран перед штурмом.

— Шантаж, — констатировал я.

— Переговоры, — поправил Фырк. — Взаимовыгодное сотрудничество. Я молчу и не отсвечиваю, ты кормишь меня сыром. Справедливая сделка. Все в выигрыше.

Я вздохнул. Взял трубку с тумбочки и набрал номер обслуживания.

— Room service, good afternoon, — ответил приятный женский голос.

— Добрый день. Номер триста двенадцатый. Чеддер, крекеры, виноград, чай. Два чая. И… — я посмотрел на Ордынскую, которая стояла у окна и разглядывала мокрый Лондон за стеклом. — Сэндвичи. Какие есть.

Положив трубку, я сел за письменный стол и открыл папку Чилтона.

История болезни лорда Эдварда Кромвеля, шестого барона Олдершота. Пухлая, как диссертация. Десятки страниц, плотно отпечатанных мелким шрифтом на бумаге с водяными знаками Королевского Госпиталя Святого Варфоломея. Анализы, заключения, протоколы осмотров, результаты обследований. Подписи, печати, грифы конфиденциальности.

Я начал читать.

«Мужчина, шестьдесят два года».

Активный образ жизни, охота, верховая езда, членство в трёх клубах — из тех людей, которые в шестьдесят два выглядят на пятьдесят и не жалуются на здоровье принципиально, считая жалобы признаком слабости.

Первые симптомы начались восемь месяцев назад. Одышка при привычной нагрузке. Списал на возраст. Через месяц пошли отёки лодыжек. Списал на погоду. Через два произошел эпизод аритмии на благотворительном ужине, потеря сознания между главным блюдом и десертом. Скорая, госпиталь, полное обследование.