— В этом… дополнительном этапе. Это затягивает открытие центра. Приносит дополнительные расходы. Это нервы — мои, ваши, всех остальных. Это риск новых скандалов.

Я опустился в кресло. То самое, в котором вчера сидел Грач, разбрасывая крошки. Кресло было мягким, глубоким, таким, в котором хотелось утонуть и не вылезать.

— Абсолютно уверен.

— Почему?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что никто из них не проявил себя идеально. Семён угадал, но слишком долго сомневался. Зиновьева утонула в теории. Тарасов рвался резать, не думая. Коровин видел, но молчал. Ордынская позволила эмоциям взять верх.

Барон наконец обернулся.

— И вы думаете, что ещё один этап что-то изменит?

— Я думаю, что ещё один этап покажет правду. Не ту правду, которую они демонстрируют на публике. А ту, которая проявляется в экстремальных условиях. Когда нет времени на позу и сил на притворство.

Я подался вперёд.

— Мне не нужны просто хорошие лекари, барон. Хороших — тысячи. Они заканчивают институты каждый год, получают дипломы, идут работать в поликлиники и больницы. И они справляются с обычными случаями, типичными болезнями и пациентами, которые ведут себя как пациенты.

— А вам нужны?..

— Безупречные. Те, кто не сломается, не ошибётся и будет думать, когда вокруг наступит хаос.

Барон вздохнул. Прошёлся по кабинету, потирая виски.

— Оборудование готово, — сказал он наконец. — Персонал ждёт. Пациенты записаны на первые консультации. Каждый день задержки — это деньги. Репутация. Ожидания, которые мы не оправдываем.

— Я понимаю.

— Тогда скажите мне — сколько времени вам нужно?

— Одни сутки.

Барон остановился.

— Сутки?

— Двадцать четыре часа. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Чтобы увидеть, кто они на самом деле не в тепличных условиях турнира.

Барон смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул.

— Хорошо. Я вам доверяю. Делайте, что считаете нужным. Но не затягивайте.

— Не затяну.

Я поднялся с кресла. Направился к двери и столкнулся с Грачом.

Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. В руке — огрызок яблока, уже почти до самой сердцевины. На губах мелькала знакомая кривая ухмылка.

— Не можешь выбрать, да? — его голос был язвительным, насмешливым. — Решил устроить гладиаторские бои в грязи? Ну-ну.

Я не ответил. Просто прошёл мимо него, чуть задев плечом.

Грач хмыкнул мне в спину.

— Забавно будет посмотреть, как они друг друга загрызут. Ты ведь этого хочешь, правда? Увидеть, кто первый сломается?

Я не останавливаясь шел вперед.

— Я хочу увидеть, кто не сломается. Это разные вещи, — сказал я на ходу.

— Ой ли? — Грач откусил последний кусок яблока и швырнул огрызок в урну у двери. Судя по звуку — попал. — Приятного вечера, Разумовский. Завтра будет весело.

Дверь закрылась за ним. А я ни слова не говоря, шел дальше.

— Ну и придурок, — голос Фырка был раздражённым. — Но он прав в одном — будет грязно.

— Я знаю.

Утро следующего дня было серым и холодным.

Низкие облака нависали над городом. Ветер гнал по улицам крупные снежинки. Прохожие кутались в воротники и торопились по своим делам.

Муромская центральная больница встретила нас запахом хлорки.

Это был другой мир. Не сияющие коридоры нового корпуса с современным оборудованием и вежливым персоналом. Здесь — обшарпанные стены, мигающие лампы, очереди у кабинетов, измотанные медсёстры, которые не спали уже вторые сутки.

Пятеро финалистов стояли передо мной в холле приёмного отделения.

Они ждали награждения, а получили новое испытание.

— Добро пожаловать на этап «Гран-при», — я обвёл их взглядом. — Вы доказали, что умеете решать загадки в тепличных условиях. Красивые случаи. Интересные диагнозы. Время на размышление. Команда поддержки.

Я сделал шаг в сторону.

— Теперь я хочу видеть, как вы работаете в реальности.

За моей спиной находились двери приёмного отделения. Закрытые, но за ними уже слышался шум. Голоса. Плач ребёнка. Чей-то пьяный мат. Грохот каталки.

— Это Муромская центральная, — продолжил я. — Обычная городская больница. Не элитный центр. Не частная клиника. Место, где работают обычные врачи с обычными пациентами. С нехваткой персонала, с устаревшим оборудованием, с бесконечным потоком людей, которым нужна помощь.

Зиновьева нахмурилась. Это было не то, чего она ожидала.

— Ваше задание простое, — я скрестил руки на груди. — Отработать смену. Двадцать четыре часа. Как обычные дежурные врачи. Принимать пациентов. Ставить диагнозы. Назначать лечение. Справляться с тем, что подбросит жизнь.

— Это… — Тарасов откашлялся. — Это несколько отличается от того, что мы делали раньше.

— Именно. Раньше вы решали головоломки. Теперь будете работать.

Коровин хмыкнул.

— Старая добрая «земля», — его голос был скрипучим, но в нём слышалось что-то похожее на одобрение. — Давненько я не работал на приёме.

Ординаторская была уже вторым домом. Она была все пропитана… временем.

Не тем временем, которое измеряется часами и минутами. Другим — тяжёлым, спрессованным временем человеческих судеб. Здесь пили чай поколения лекарей. Плакали, получив первого умершего пациента. И конечно, смеялись после удачных операций. Засыпали на продавленных диванах после суточных дежурств.

Стены помнили всё.

Я сидел за столом, заваленным личными делами. За окном серел зимний Муром — низкое небо, голые деревья, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Обычный день обычного города. Никто там, за окном, не знал, что здесь, в этих стенах, сейчас решаются чьи-то судьбы.

Пять папок. Пять человек. Пять историй.

Я открыл первую — Зиновьева. Фотография: холодные глаза, поджатые губы, идеальная причёска. Доктор наук, автор тридцати двух публикаций, специалист по редким аутоиммунным заболеваниям. Блестящий послужной список, безупречная репутация.

И абсолютная неспособность работать с живыми людьми.

— Двуногий, — Фырк материализовался на стопке бумаг, свернувшись калачиком. — Ты опять копаешься в чужих биографиях с видом инквизитора, читающего признания еретиков.

— Я изучаю материал.

— Ты ищешь слабости. Это разные вещи.

— Это одно и то же. Слабости — часть материала.

Дверь скрипнула.

Шаповалов вошёл тяжело, как человек, несущий невидимый груз. Он выглядел плохо — хуже, чем я его когда-либо видел. Даже его заточение, не так сильно подкосило. Красные глаза с сеткой лопнувших капилляров. Небритые щёки. Руки, которые он сразу сунул в карманы халата, но я успел заметить мелкую дрожь.

Он не спал. Возможно, не одну ночь.

— Игорь Степанович, — я привстал. — Может, вам стоило взять отгул?

Он усмехнулся горько и криво. Опустился на стул напротив меня, и стул жалобно скрипнул под его весом.

— Отгул? — его голос был хриплым. — Чтобы сидеть здесь же в больнице и думать, где я упустил момент, когда мой сын превратился в… это?

Он замолчал. Потёр лицо ладонями.

— Нет уж, — продолжил он глухо. — Работа лечит. Или хотя бы отвлекает.

Я не знал, что сказать. Да, Грач не простой человек. А тема отцов и детей, всегда… слишком щепетильна. Человек открывается тебе только если сам хочет. Сейчас тревожить его я не хотел. Пускай сам подумает и сделает выводы. А потом… уже с этими выводами… и будем работать.

— Я был у Мишки вчера, — Шаповалов смотрел в окно, избегая моего взгляда. — Он спрашивал про брата. Пришлось врать. Как будто чувствует.

Пауза.

— Врать собственному ребёнку, — он усмехнулся снова, ещё горше. — Вот до чего дошло. Мастер-целитель Шаповалов, гроза ординаторов, врёт шестилетнему мальчику, потому что правда… правда его сломает.

Я молчал. Иногда молчание — единственное, что можно предложить.

— Ладно, — Шаповалов встряхнулся, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. — Хватит лирики. Кого ты отобрал в свой спецназ? Рассказывай.