Позади них — пресса. Камеры, диктофоны, блокноты. Журналисты ждали развязки, как стервятники ждут падали. После скандала с Лесковым и истории с актёром-эпилептиком им нужен был финал. Красивый, драматичный, с победителями и проигравшими.

Я собирался дать им финал. Но не тот, которого они ждали.

Барон стоял у боковой двери, нервно теребя запонку. Журавлёв сидел в углу, листая какие-то бумаги. Кобрук — рядом с ним, с непроницаемым лицом.

И Грач. Грач устроился в своём любимом тёмном углу, развалившись в кресле, и грыз яблоко. Хруст разносился по притихшему залу. Раздражающе громкий, демонстративно наплевательский.

Я поднялся на сцену.

Камеры защёлкали, как голодные жуки. Вспышки резанули по глазам.

— Коллеги, — я положил руки на трибуну. — Испытание завершено. Пришло время подвести итоги.

Тишина.

— Вы все показали себя достойно. Кто-то блестяще. Кто-то неожиданно. Кто-то разочаровывающе.

Мой взгляд скользнул по рядам. Семён — бледный, но собранный. Зиновьева — с каменным лицом. Тарасов — нахмуренный, напряжённый. Коровин — спокойный, как старый волк, который знает, что переживёт любую охоту. Ордынская — с красными от недосыпа глазами.

И Лесков. Лесков сидел в стороне от остальных, и его лицо было серым, осунувшимся. Он уже знал, что проиграл. Он просто ждал официального подтверждения.

— Финальное испытание было сложным, — продолжил я. — Синдром Мюнхгаузена — редкий диагноз. Многие лекари за всю карьеру не встречают ни одного случая. Но суть была не в редкости.

Я сделал паузу.

— Суть была в том, чтобы увидеть очевидное. Когда все признаки указывают на симуляцию — увидеть симуляцию. Не искать сложные объяснения простым фактам. Не строить теории там, где нужно просто открыть глаза.

Зиновьева опустила взгляд. Она поняла, что это о ней.

— Большинство из вас утонули в версиях. Иммунодефициты, васкулиты, генетические аномалии. Красивые теории, впечатляющие схемы. Но ни одна из них не объясняла главного — почему раны только на левой стороне тела? Почему только там, куда достаёт правая рука?

Я обвёл взглядом зал.

— Один человек это заметил. Один человек задал правильный вопрос. И нашёл ответ.

Семён чуть выпрямился на своём месте. Его щёки порозовели.

— Но, — я поднял палец, — этого недостаточно.

Румянец на лице Семёна сменился бледностью.

— Величко заметил. Но он сомневался. Колебался. Ждал подтверждения. И если бы пациентка была настоящей, если бы это была реальная инфекция — эти минуты сомнений могли бы стоить ей жизни.

Я повернулся к Зиновьевой.

— Зиновьева показала блестящие теоретические знания. Но она утонула в них. Забыла посмотреть на пациентку. Забыла о том, что медицина — это не только книги.

К Тарасову.

— Тарасов рвался действовать. Резать, дренировать, оперировать. Прекрасные качества для полевого хирурга. Но не всегда скальпель является правильным ответом.

К Коровину.

— Коровин видел. Чувствовал. Но молчал. Ждал, пока кто-то другой скажет то, что он понял. Это не командная работа. Это — пассивность.

К Ордынской.

— Ордынская показала эмпатию и чуткость. Но эмпатия без критического мышления — опасна. Она позволила эмоциям затуманить разум.

Я замолчал. Обвёл взглядом пятерых, которых только что раскритиковал.

— И всё же, — мой голос стал мягче, — вы пятеро — лучшие. Лучшие из девяноста пяти. Лучшие из тысяч, кто не прошёл первый этап. У каждого из вас есть сильные стороны. У каждого — слабые. И я…

Пауза. Долгая, томительная.

— Я не могу выбрать двоих.

По залу прокатился шёпот. Журналисты зашевелились.

— Я обещал, что победителей будет двое. Но сейчас я вижу пятерых достойных кандидатов. Каждый из которых может стать частью моей команды. И каждый из которых ещё не доказал, что достоин этого полностью.

Я выпрямился.

— Поэтому я объявляю дополнительный этап. «Гран-при». Этап на выживание.

Зал взорвался.

Журналисты вскочили с мест. Камеры защёлкали с удвоенной силой. Голоса перекрывали друг друга.

— Это нарушение регламента! — кричала рыжая журналистка из первого ряда. — Вы меняете правила на ходу!

— Это непрофессионально! — вторил ей мужчина с седой бородкой. — Участники имеют право на честные условия!

— Комментарий организаторов⁈ Барон фон Штальберг, что вы скажете⁈

Я поднял руку. Медленно, спокойно.

Шум стих. Не сразу, но стих.

— Это мой турнир, — мой голос был ровным, почти скучающим. — И я пишу правила. Если кто-то не согласен — дверь там.

Я указал на выход.

— Остаются пятеро: Величко, Зиновьева, Коровин, Тарасов, Ордынская. Остальным — спасибо за участие. Подробности дополнительного этапа будут объявлены завтра утром.

— Но это же…

— Дверь. Там.

Рыжая журналистка захлопнула рот. Её глаза метали молнии, но она села обратно, яростно строча что-то в блокноте.

И тут поднялся Лесков.

Он стоял посреди зала — растрёпанный, с безумным взглядом, с трясущимися руками. Его лицо было красным, на лбу блестели капли пота.

— А я⁈ — его голос сорвался на визг. — Почему меня нет в списке⁈ Я прошёл все этапы! Я имею право!

Журналисты развернулись к нему. Камеры нацелились, как хищники на добычу.

— Мастер Лесков, — я смотрел на него спокойно, почти сочувственно. — Вы не прошли испытание. Вы не увидели очевидного. Вы защищали симулянтку, нападали на коллегу, который поставил правильный диагноз. Вы продемонстрировали всё, чего я не хочу видеть в своей команде.

— Это произвол! — он шагнул вперёд, и охранники напряглись. — Я буду жаловаться! Мой дядя вас уничтожит! Вы не представляете, с кем связались!

Я посмотрел на Журавлёва. Кивнул.

Магистр поднялся со своего места. Медленно, величественно подошёл к трибуне, держа в руках газету. Он дождался своего часа. Месть была для него, слаще меда.

— Боюсь, Мастер Лесков, — его голос был елейным, почти сочувственным, — вашему дяде сейчас не до жалоб.

Он развернул газету и показал залу первую полосу.

Крупный заголовок. Фотография. Знакомое лицо.

«ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ЛЕСКОВ СНЯТ С ДОЛЖНОСТИ. КОРРУПЦИОННЫЙ СКАНДАЛ ВЕКА».

Тишина.

Лесков стоял, открыв рот. Его глаза бегали по строчкам — лихорадочно, не веря.

— Сегодня утром, — Журавлёв продолжал тем же елейным тоном, — Павел Аркадьевич Лесков был отстранён от должности. За кумовство. Личным указом его Императорского величества. И все это благодаря Вас. Видите ли в Империи не любят лизоблюдов.

Лесков побледнел. Потом позеленел. Потом снова побледнел.

— Это… это неправда… — его голос был хриплым, сломанным. — Это ложь… Это…

— Это «Имперский вестник», — Журавлёв пожал плечами. — Официальное издание. Они не публикуют ложь.

Журналисты сорвались с мест.

Они бросились к Лескову, как стая голодных волков. Вспышки камер. Выкрики. Вопросы, которые сыпались со всех сторон.

— Мастер Лесков, вы знали об отстранении вашего дяди⁈

— Знали и все равно участвовали⁈

— Или не знали?

— Как вы прокомментируете обвинения⁈

Лесков отступал. Шаг назад. Ещё один. Ещё.

А потом развернулся и побежал.

Он бежал к выходу, расталкивая людей, опрокидывая стулья. Журналисты гнались за ним, как охотничьи псы за лисой. Вспышки камер освещали его спину, его затылок, его отчаянное бегство.

Двери захлопнулись за ним.

Через час все успокоилось. Кабинет барона был островком тишины посреди бури.

За дверью — шум, голоса, топот ног. Журналисты всё ещё рыскали по коридорам в поисках комментариев. Участники турнира обсуждали новости. Охрана пыталась навести порядок.

А здесь был только мягкий свет настольной лампы, запах дорогого коньяка и тиканье старинных часов на стене.

Барон стоял у окна, глядя на вечерний Муром. Его силуэт на фоне закатного неба казался усталым, осунувшимся.

— Илья, — он не обернулся. — Вы уверены?

— В чём именно, ваше благородие?