Слова его звучали тяжело, и страшнее всего было то, что я и сам думал ровно это последние полдня. Привязь живая. Тронешь, и тот, кто держит, обернётся.

— И что вы предлагаете? — спросил я. — Сидеть и ждать? Оставить её на привязи навсегда? Дать ему держать мою мать в стойле до конца её дней?

— Я предлагаю не пороть горячку, — сказал Серебряный. — Я остаюсь в Муроме. И никуда не уеду, что бы вы там себе ни думали о моих мотивах. Я нужен здесь, рядом с… конвертером. Если эту привязь когда — нибудь и резать, то не вашим скальпелем впотьмах, а тонко, расчётливо, и лишь когда мы поймем, как заглушить отдачу на том конце. Иначе это самоубийство. Ваше, её и всех в этом корпусе.

Он договорил, выпрямился, и снова стал прежним, гладким, застёгнутым на все пуговицы.

— Подумайте над этим, Разумовский, — сказал он. — Хоть раз в жизни не лезьте напролом. Спокойной ночи.

И ушёл по тёмному коридору, оставив меня одного с этой растяжкой, которую нельзя было трогать и нельзя было оставить.

В бокс к матери я вернулся за полночь. Сел на своё место, за спинкой стула, у её правого плеча, в слепой зоне, откуда мне дозволено было на неё смотреть. Анна спала и в свете единственной притушенной лампы лицо её было спокойным и разглаженным.

Я сидел и сводил в одну точку всё, что узнал за этот бесконечный день.

Кристалл, который я вынимал у неё из ствола, был всего лишь накипью, осевшей на стенках живого русла за годы работы, и болезни в нём не было. Сама она была реактором, трубой, сквозь которую десять лет качали краденую силу.

То, что я по привычке звал её хворью, оказалось режимом ожидания, малым током, под которым её держали между нагрузками. Внутри неё прямо сейчас работала живая привязь, поила её чужой кровью, не давала проснуться, и пульс этой привязи слышала бедная Лена даже во сне.

А на другом конце привязи, за тысячи вёрст, сидел мой отец и держал свой реактор под малым током, готовый в любой миг снова дать нагрузку. И где-то там же, в том же пекле, под чудовищной глушилкой, спускался всё глубже мой рыжий друг, которого я не мог ни вытащить, ни даже дозваться.

И времени не было ни на что.

Передо мной стояла задача и страшнее ее, я в своей жизни не встречал. Чтобы вернуть мать по-настоящему, с памятью, с речью, с ней самой, надо разбудить её кору. Но стоит коре проснуться, как поднимется слепая родовая защита и снесёт корпус, а в придачу очнётся осознание десяти потерянных лет, паника, гипертонический криз. Чтобы этого не случилось, надо сперва убрать то, что держит её на привязи. Перерезать поводок. А поводок этот живой, тянется на тысячи вёрст, и держится за него с того конца тот, кто почувствует малейшее моё движение и обернётся на него всей своей мощью.

Как режут такую пуповину, не убив того, к кому она приросла? Как перекусить нить, не дёрнув за неё так, чтобы паук на том конце не примчался на дрожь паутины? У меня не было ни Искры, ни Сонара. Только голова, руки и пятеро духов, двое из которых сгинули у хаба, а третий лез туда же. Это была хирургия такого уровня, до которого я ещё не дорос, и учиться предстояло на живой матери, без права на вторую попытку.

Но другого пути не было. Оставить её на привязи навсегда, отдать отцу в пожизненное стойло, я не мог. Значит, поводок придётся резать. Не сегодня, не наобум, тонко, выждав, подготовившись, заглушив отдачу, как требовал Серебряный. Но резать. Я принял это решение в тишине бокса, окончательно и бесповоротно. Я перережу то, что держит мою мать. Чего бы это ни стоило.

И в ту самую секунду, едва я договорил это себе до конца, дыхание матери сбилось.

Я поднял голову.

Анна больше не спала. Глаза её были открыты, но в них не было ни прежней мути, ни сонной пустоты. Не было и того слепого поиска у края кровати, которым она искала своего сына. Не было даже страха передо мной, к которому я успел привыкнуть.

Она смотрела сквозь стену.

Сквозь глухую больничную стену бокса, в темноту за ней, в какую-то точку бесконечно далеко, и на лице её медленно проступал ужас. Не тот мутный, инстинктивный испуг загнанного зверя, что был в ней раньше. Осмысленный. Узнающий. Ужас человека, который увидел то, чего боялся все эти годы, и понял, что оно наконец пришло.

Её сухие, молчавшие губы зашевелились. И на этот раз они не складывали обрывков, не тянулись беззвучно к давно потерянному ребёнку. На этот раз она выговорила слова внятно, чётко, так, что у меня кровь застыла в жилах.

— Он идёт, — прошелестела моя мать, глядя сквозь стену в темноту. — Он идёт.

«Он идёт».

Два слова моей матери ещё висели в воздухе бокса, а я уже понимал, что это не бред безумной и не пророчество. Это физиология. Анна была подключена к живой привязи, протянутой на тысячи вёрст, и сейчас по этой привязи прошёл сигнал, который её тело прочло раньше всякого разума.

На том конце Радулов почувствовал, как сегодня к его реактору подбирались, как Лена касалась поводка, как ожили молчавшие линии. Он и без того сидел, готовый ударить. А теперь дёрнул за нить, проверяя свою добычу, и Анна, приросшая к этой нити каждой клеткой, ощутила рывок.

Монитор над её кроватью сорвался в крик.

Зелёная цифра давления поползла толчками вверх, сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят. Сердце следом, ритмичный писк сбился в частую дробь, сто десять, сто тридцать, тахикардия рвала свежие швы на стволе.

А вместе с телом начало просыпаться и то, что под ним. Воздух в боксе загудел, на грани слуха, кожа на моих руках стянулась мурашками. Слепая родовая защита, придавленная и спящая, почуяла натяжение чужой нити внутри своей хозяйки и поднимала голову.

Я не дал себе ни секунды на страх.

— Семён! — крикнул я в открытую дверь, в сторону сестринского поста, где он коротал ночное дежурство. — Тревога! Поднимай всех, сюда, бегом! Реанимационную укладку, кровь, прессоры, всё!

В коридоре загрохотало. В это время дверь бокса распахнулась с другой стороны, и на пороге, тяжело дыша, с бледным лицом, возник Серебряный. Пиджак на нём сидел косо, будто он одевался на бегу, в углу рта залегла складка боли. Он держался за косяк, и я понял, что рывок по линии достал и его.

— Почувствовали, — сказал я.

— На том конце взялись за неё всерьёз, — выговорил Серебряный, входя и не сводя глаз с воющего монитора. — Он тянет, Разумовский. Тянет разум вашей матери к себе. Если он дотянет, от неё ничего не останется. Пустая оболочка. Он выжжет ей кору через канал за минуты.

Вот оно. То самое окно, которого не было. Радулов сам распахнул его, дёрнув за поводок, сам вышел из тени, в которой я не мог его достать, и подставился. Резать привязь я собирался не сегодня, выждав, подготовившись, заглушив отдачу, как он же мне и советовал. Времени на это не осталось.

— Игнатий, — сказал я. — Слушайте внимательно. Либо мы режем привязь прямо сейчас, в эту ночь, пока он тянет и подставил нить, либо через несколько минут он выжжет ей мозг, и резать станет нечего.

Серебряный смотрел на меня. Он понимал цену этого «сейчас» лучше меня. Понимал, что значит давить эту защиту, что это сделает с его собственной головой. В прошлый раз он едва не умер, удерживая её. Сейчас я предлагал ему сделать это снова.

Он коротко кивнул и потянул с плеч косо сидящий пиджак.

— Тогда не теряйте время на разговоры, — сказал он, бросая пиджак на пустую каталку. — Командуйте, Разумовский. Здесь вы хирург. Я ваш инструмент.

Бокс наполнялся людьми. Влетел Семён, толкая перед собой укладку, следом, на ходу застёгивая халат, Тарасов, за ним Зиновьева с лотком ампул. Последней, держась за стену, вошла Лена, бледная, с тёмными кругами, но на ногах. Я не успел её позвать. Она пришла сама, потому что знала, зачем я её зову, ещё прежде меня.

Я встал у изголовья кровати и обвёл их взглядом, и в это время я перестал быть им командиром. Стал тем, кем привык быть над любым столом. Распорядителем. У которого каждая пара рук на счету и каждой определено своё дело.