Высокие двустворчатые двери впереди дрогнули и медленно, тяжело распахнулись.

— Идемте, — сказал Филипп Самуилович и легонько тронул меня за локоть. — Вас ждут.

Кабинет Императора оказался огромным и сумрачным.

Высокие окна были задернуты, горели лишь настольная лампа да бра по стенам, и в этом приглушенном свете тонул тяжелый кабинет, обшитый темным деревом, заставленный книжными шкафами до потолка.

Посреди стоял исполинский письменный стол, за которым свободно уместилось бы человек шесть, а за столом сидел человек, которого я в последний раз видел год назад, когда он надевал мне на грудь знак Мастера и брал с меня клятву молчания.

Император Александр Четвертый постарел за этот год. Лицо осунулось, у глаз залегли темные тени, в висках прибавилось седины. Но взгляд, когда он поднял на меня глаза, остался прежним, твердым и пристальным, взглядом человека, привыкшего, что под ним прогибаются.

Возле стола, чуть в стороне, в позе почтительной и собранной, уже стоял Серебряный, успевший добраться сюда раньше меня. Значит, мать он разместил и примчался докладывать.

— Разумовский, — Государь поднял на меня глаза, и сквозь усталость в них проступило что-то почти личное, память о долге, который не оплатишь деньгами. — Вот мы и снова встретились. Садитесь. И благодарю, что прилетели, бросив все. Я знаю, чего вам это стоило, и знаю, что вы предпочли бы остаться. Тем ценнее.

— Ваше Величество, — я сел, чувствуя спиной присутствие застывшего у дверей Филиппа Самуиловича.

— Не будем тратить время на любезности, его у меня нет, — Император кивнул Серебряному. — Доложите нам обо всем.

Серебряный заговорил четко, по-военному.

— Положение на южном направлении следующее. Хаб сети Радулова обнаружен и обезврежен. Реактор, через который сеть качала колоссальные объемы краденой Искры, остановлен, — он сделал крохотную паузу и нехотя повернул голову в мою сторону. — Остановлен, должен признать, не нашими усилиями. Его погасил Илья Григорьевич. В ту ночь, когда перерезал привязь на своей матери. Анна Разумовская и была живым руслом хаба, главным источником, через который Радулов питал свою машину. Лишившись ее, реактор обескровел в считанные часы, — он снова повернулся к Государю. — Однако сам объект, Радулов, ушел. Бросил хаб и скрылся у нас из-под рук, кольцо замкнуть мы не успели. Местонахождение неизвестно.

— Он ушел с расчетом, — сказал я.

Серебряный осекся и недовольно покосился на меня. Перебивать его доклад перед Государем было нарушением всех мыслимых субординаций, и он дал мне это почувствовать одним взглядом. Но я уже не мог остановиться.

— Простите, что вмешиваюсь, но это важно, Игнатий, — продолжил я, выдержав его взгляд. — Моя разведка доложила, что Радулов не бежал в панике. Он понял, что главного реактора лишился насовсем, перевел хаб на малый автономный ход, бросил все лишнее и ушел в тень. И вот что важнее всего, — я подался вперед. — Он стал маневреннее и опаснее. И он больше не за тысячи километров от нас. Он где-то рядом.

В кабинете повисла тишина. Император слушал меня, не перебивая, и его тяжелый пристальный взгляд прицепился к одному слову.

— Ваша разведка, — повторил он негромко. — Вот, значит, как, — он откинулся в кресле. — Мне про вашу разведку, Разумовский, все уши прожужжали. Канцелярия рапортами завалила. Будто бы возле вас вьются некие духи, древние силы, которые видят то, чего не видят мои лучшие агенты. Серебряный мне это докладывал с таким лицом, будто сам не до конца верил, — Государь подался вперед, и в усталых глазах зажегся острый, цепкий огонек. — Скажите мне честно, как вы умеете. Эти ваши духи. Они существуют? Они сейчас здесь, с вами?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Соврать этому человеку было нельзя, да я и не собирался.

— Существуют, Ваше Величество, — сказал я спокойно. — И да, они здесь. Сейчас. В этом кабинете. Рядом со мной. Просто не хотят показываться вашим глазам.

Император долго молчал, глядя на меня. А потом тяжело вздохнул.

— Знаете, Разумовский, что страшнее всего для правителя? — заговорил он, и в голосе его не было ни гнева, ни самодурства, одна горькая, выстраданная усталость. — Не враг. Враг это понятно, врага видно, с врагом ясно, что делать. Страшнее всего воевать вслепую. А я последний год воюю именно так. У меня под носом, в моей собственной Империи, которую я знаю, казалось, до последнего уезда, оказывается, живет целый народ. Древние силы, старше моего престола, старше всей нашей истории. Они ходят по моим городам, видят мои тайны, а я о них и знать не знал, гонял Канцелярию по ложным следам, искал измену среди людей, пока настоящая игра шла совсем на другом поле, — он стукнул ладонью по столу, с глухой досадой. — Если бы я знал правду раньше. Если бы понимал, с чем имею дело, я бросил бы на Радулова всю имперскую, а не цеплялся бы за полумеры. Мы упустили его, Разумовский. Все вместе упустили. И теперь, как вы верно сказали, он на свободе и где-то рядом.

Он умолк, потер пальцами усталые веки, а потом посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была решимость человека, переступающего через что-то большое.

— Я не хочу больше воевать вслепую, — сказал Император. — Хватит. Я готов к союзу. Люди и духи, против общей беды. Я протягиваю руку, Разумовский. Открыто, первым, перешагнув через свою гордость. Передайте это вашим. Скажите им, что Император Александр зовет их не как слуг, не как оружие, а как равных. Если они меня слышат.

Воздух в кабинете дрогнул.

Я почувствовал это кожей и только потом понял. Пространство рядом со мной сгустилось, налилось тяжестью, по затылку прошел знакомый холодок. Они услышали. Все пятеро услышали слова Государя, и приняли их всерьез.

— Они вас слышат, Ваше Величество, — выговорил я, и сердце у меня заколотилось. — И, кажется, готовы ответить лично.

Пространство перед массивным дубовым столом пошло рябью, будто кто-то качнул толщу воды. Свет ламп дрогнул, тени метнулись по стенам. И прямо посреди сумрачного имперского кабинета, на наборном паркете, по которому ступали поколения царей, начал сгущаться, набирать плотность и цвет золотой исполинский силуэт.

Ррык вышел из астрала во всей своей мощи.

Огромный лев, Хранитель Москвы, реальный до последнего волоска. Его грива пылала живым огнем, по ней пробегали настоящие искры, с тихим треском срываясь в воздух.

Когти, выпущенные на всю длину, вдавились в драгоценный паркет и оставили на нем глубокие борозды. Он повел громадной башкой, неспешно оглядел кабинет и остановил глаза на Императоре.

— Мы услышали тебя, Владыка, — пророкотал Ррык, глядя Императору в глаза. — И мы пришли.

Воздух в кабинете дрогнул снова, и рядом с золотым львом сгустились ещё двое.

На моё плечо тёплой гирей опустился Фырк, материальный до последнего волоска, и обвёл сумрачный имперский кабинет хозяйским взглядом, будто прикидывал, где тут принято кормить гостей.

А на спинку императорского кресла, прямо над головой Государя, не спросясь и никого не стесняясь, спорхнула Айла. Сложила серебристые перепонки, повела острой мордочкой и оглядела самого могущественного человека Империи сверху вниз, с ленивым превосходством.

Александр Четвёртый поднялся из-за стола во весь рост и смотрел на Ррыка, и я ждал в его лице чего угодно, только не того, что увидел. Страха не было.

В усталых глазах Государя разгорался азарт охотника, который полжизни гонялся за легендой и вот наконец увидел её живьём, в двух шагах, дышащую огнём из гривы.

— Четыре тысячи лет, — проговорил он тихо, не отрывая от льва глаз. — Столько вас не было для нас. И вот вы стоите в моём кабинете, — он коротко, почти с восхищением, качнул головой. — Я ждал многого от этой ночи. Но не этого.

— Мы пришли на твой зов, Владыка, — пророкотал Ррык, и хрустальные подвески люстры отозвались тонким звоном. — Чтобы говорить.

— Тогда будем говорить, — Александр обошёл угол стола и остановился напротив льва, держась как равный с равным, монарх с монархом. — Я знаю у вас старые счёты с Российской Империей. Знаю, что мои далёкие предки сделали с вашим народом, чем заплатили за свою силу. Капканы, батареи, выпитые досуха души. Я остался без хранителя. Что ж всего этого не оправдываю и не прошу прощения за мёртвых. Но я живой, и я хочу другого. Я хочу мира между нами. Настоящего, на тысячу лет вперёд.