Я смотрел в иллюминатор на уплывающий город и чувствовал, как меня выдирают с корнем, из ординаторской с продавленным диваном, из дома у реки, из команды, от Ники, от всего теплого и привычного, что я растил здесь.

Выдергивают и бросают в холодные имперские жернова, где я никто и звать меня никак, маленький провинциальный лекарь среди огромной чужой силы.

Привычная, теплая тяжесть навалилась на плечо. Фырк соткался прямо из воздуха и устроился у меня на плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.

— Не кисни, двуногий, — проворчал он мне в самое ухо, перекрывая гул. — Сидишь, как воду в рот набрал, тоску нагоняешь. Ну столица, ну император, эка невидаль. Мы с тобой по таким дырам лазили, что этой твоей Москве и не снилось. В межмирье побывали, в лунной тюрьме отсидели, к твоему папаше в бункер наведались. И отовсюду вылезли. Вылезем и отсюда. Главное, чтоб кормили прилично.

Я скосил на него глаз. Бурундук сидел нахохлившись, делая вид, что ему совершенно все равно, и только хвост, обмотавшийся вокруг моей шеи чуть теснее обычного, выдавал, что засранец за меня волнуется.

— Спасибо, пушистый, — сказал я.

— Не за что, — он отвернулся, шмыгнув носом. — И вообще, я тут исключительно ради столичной кухни. Не обольщайся.

Вертолет лег на курс, задрал нос и пошел забирать высоту. Внизу таял Муром. Впереди, за сотни верст, в предрассветной мгле лежала Москва и ждал меня человек, которому я не сумел сказать «нет».

Москва встретила нас закрытым военным аэродромом где-то на окраине, обнесенным бетонным забором с колючкой и вышками.

Не успели остановится лопасти, как к машинам подкатил кортеж. Черные автомобили с тонированными стеклами, мигалки без звука, люди в одинаковых пальто, двигавшиеся слаженно и молча.

Каталку с Анной выкатили из медицинского модуля и повезли к отдельному фургону, без окон, похожему на инкассаторский. И вот тут я дернулся.

— Стоп, — я шагнул следом. — Куда ее? Я еду с матерью.

— Не едете, Разумовский, — Серебряный возник у меня на пути, уже застегнутый на все пуговицы. Ночная буря в моем кабинете не оставила на нем и следа. — Ваша мать отправляется в закрытый стационар Канцелярии под купол четвертого уровня. Это лучшая защищенная клиника в Империи, лучше нет ни у кого, включая Государя. Ментальная блокада, физическая охрана, медицина высшей категории. Туда не войдет ни Радулов, ни сам черт. Я лично прослежу за ее размещением, даю слово. А за вами, — он кивнул на головную машину кортежа, отличавшуюся от прочих неуловимым лоском, — прислали отдельный борт. Из Резиденции. Вас ждут, и ждут давно.

Я смотрел, как белый фургон глотает каталку с моей спящей матерью, как защелкиваются дверцы, как он трогается и катит к выезду с площадки.

Мне ничего не оставалось кроме как довериться Серебряному. Чего делать крайне не хотелось, учитывая его репутацию в моих глазах. Он еще ни разу на моей памяти не вышел победителем из битв. Однако сейчас он звучал убедительно. К тому же это была Москва, а не Муром. Серебряный находился на своей территории.

Машина из Резиденции приняла меня в кожаное нутро, бесшумно тронулась и понесла по просыпающейся Москве. За стеклом разворачивался огромный город. Перекрытые улицы, по которым нас пропускали без задержки.

Посты с вооруженными людьми на перекрестках. Громады имперских зданий, серый гранит, колонны, орлы, все построенное так, чтобы человек рядом с этим чувствовал себя мелким и лишним. Рамки, шлагбаумы, проверки, на которых наш кортеж лишь притормаживал, и нас узнавали и пропускали дальше, в самое сердце.

— Какая безвкусица, — заметила Айла. Серебристая летяга примостилась на спинке переднего сиденья и разглядывала проплывающие дворцы с холодным презрением. — Сколько камня, сколько золота, сколько усилий, и все ради того, чтобы напугать гостя еще на пороге. У моего Султана дворец был вдесятеро богаче и тише. Истинная сила тиха, Лукумон. Колоннами и золотом кричит только та, что в себе не уверена. Запомни это, когда будешь говорить с их главным.

— Учту, — пробормотал я.

— И еще, — Айла повернула ко мне острую мордочку, и в черных бусинах ее глаз блеснул древний расчетливый огонек, совсем не беличий. — Здесь все улыбаются. Запомни и это. Чем шире улыбка, тем острее нож за спиной. Я этих дворов навидалась, везде одно и то же. Держи спину прямо и не верь ласковому голосу. Особенно ласковому.

Я подумал о мягком голосе Филиппа Самуиловича в трубке и промолчал.

Меня привезли к боковому подъезду огромного здания, провели через несколько постов, проверок и рамок, под расписку отобрали телефон, поднялись со мной на лифте без кнопок куда-то наверх и наконец впустили в приемную перед кабинетом Императора.

Здесь все дышало старой роскошью. И отличалось от того «бункера», в который меня привозили в прошлый раз.

Дубовые панели по стенам, потемневшие от времени портреты в золоченых рамах, наборный паркет, на котором страшно было наследить и тяжелые портьеры, гасившие всякий звук.

Двое охранников застыли по сторонам высоченных двустворчатых дверей, и за этими дверями стояла такая тишина, что у меня заложило уши. Я сел на краешек неудобного антикварного кресла, чувствуя себя в своей мятой куртке нелепо и не к месту, и принялся ждать.

Ждать пришлось недолго. Малозаметная боковая дверь открылась, и ко мне вышел тот самый человек.

Я узнал его издалека. Высокий сухощавый старик, очень прямой, с гривой совершенно седых волос, зачесанных назад, в безупречном темном костюме, который сидел на нем так, будто он в нем родился. Лицо умное, тонкое, изрезанное морщинами, а глаза светлые, спокойные и пронзительные, видящие тебя насквозь и при этом глядящие с искренней доброжелательностью. Он шел ко мне неспешно, чуть улыбаясь, и протягивал руку.

— Илья Григорьевич! Голубчик! — он перехватил мою руку обеими ладонями, сухими и теплыми, и долго не отпускал, разглядывая меня с откровенной радостью. — Дайте же на вас наглядеться. Виделись год назад, а на вид будто десять лет прошло. Осунулись, постарели, в глазах не пойми что. Оно и понятно, после всего, через что вас протащило. Но живы, и слава богу.

— Здравствуйте, Филипп Самуилович, — сказал я и пожал его сухую руку крепче. — Рад вас видеть. Не думал, что при таких обстоятельствах, но рад.

— И я рад, голубчик, и я, — он понизил голос, покосился на застывших у дверей гвардейцев и отвел меня на шаг в сторону. — Вы ведь хотите спросить про нее. Спрашивайте, не стесняйтесь. Цветет наша с вами девочка. Бегает, шалит, музыкой замучила весь дом. Моторика вернулась полностью, ни следа не осталось. Ваших рук дело, Илья Григорьевич, и я этого не забыл и не забуду до конца дней. Старый Гольдман умеет помнить добро.

Он отпустил наконец мою руку и заговорил тише, мягко, и под этой мягкостью я опять различил тот самый камешек в бархате.

— Теперь слушайте меня внимательно, Илья Григорьевич, и не перебивайте старика. Времени мало. Через минуту вы войдете в эти двери, и там вас будет ждать самый могущественный человек Империи. Ситуация, в которую вас зовут, тяжелейшая, тяжелее всего, с чем вы сталкивались, поверьте моему опыту. Вам понадобится весь ваш ум, все ваше хладнокровие и вся ваша знаменитая прямота. Государь, к слову, эту вашу прямоту ценит, она ему в новинку, его ею давно никто не баловал. Так что говорите с ним честно, не юлите, он фальшь чует за версту. — Старик чуть наклонился ко мне. — Но помните, голубчик, где вы находитесь. Прямота прямотой, а стены здесь имеют уши, глаза и очень долгую память. Взвешивайте слова. Я буду рядом.

И в этих последних словах, в том, как он это сказал, до меня окончательно дошло, кем стал за этот год тихий доктор, спасавший со мной ту девочку. Он мерил Государю давление и слушал его сердце, и этим его роль давно не исчерпывалась.

Он стоял у самого престола, ближе всех, в той точке, где медицина смыкается с большой политикой, и через его руки проходило куда больше, чем рецепты. Он модерировал. Смягчал острые углы, подсказывал решения. Личный лекарь, которому Император доверял свое тело, а заодно, похоже, и часть своих решений.