Не те устаревшие коробки, которые горели в первые дни, а новые, с обтекаемыми башнями и пушками, пробивавшими броню панцеров с приличной дистанции. И эти русские танки не просто контратаковали, они перерезали дороги, связь, пути подвоза.

Теперь фон Адельсгейм был командиром не полка, а «боевой группы» из трех подбитых танков, двух зенитных «ахт-ахтов», снятых с шасси и вкопанных в землю, и горстки пехотинцев из разных рот. Бледные, с осунувшимися лицами, они явно не понимали, что происходит.

— Герр оберст, — обратился к фон Адельсгейму лейтенант Кёлер, его адъютант. Лицо этого сопляка было землистым, в уголках губ засохла пена. — Связи со штабом дивизии нет. Рация молчит. Капитан Берг доложил, что горючее кончилось. «Ахт-ахты» стреляют последними снарядами. Ваши приказания, герр оберст?

— Приказания? — переспросил тот и с силой швырнул окурок в грязную лужу. — Приказываю ждать… Ждать деблокирующей группы. Или приказа идти на прорыв.

— На прорыв… — начал было Кёлер, взглянув на часы.

— Молчать, лейтенант.

Прорыв. Это слово витало в воздухе. Все о нем думали. Вот только организовать его сейчас было невозможно. Танки стояли без горючего. Пехота измотана. А русские методично, час за часом, сжимали кольцо.

Их артиллерия работала как часы. Сначала разведка боем, потом огневой налет, потом атака пехоты. Не яростная, несуразная, как в первые дни, а холодная, расчетливая. Они не лезли на пулеметы — они обходили, отрезали, изолировали один очаг сопротивления от другого.

Справа, метрах в трехстах, раздалась частая, сухая трескотня — русские пулеметы «Максим». Потом взрывы гранат. Еще один опорный пункт перестал отвечать по радио. Еще одна группа солдат перешла в разряд «пропавших без вести».

Из-за деревьев выползли двое. Санитары. Тащили на плащ-палатке раненого. Нога была перевязана грязными бинтами, но кровь сочилась сквозь них, оставляя темный след на земле. Так он не долго протянет.

Один из санитаров, старый унтер-офицер, поймав взгляд оберста, только молча мотнул головой. Фон Адельсгейм понял. Медикаментов нет. Обезболивающего тоже. Раненый, молодой солдат из Кельна, стонал сквозь стиснутые зубы:

— Mutter… Mutter…

Оберст отвернулся. Смотреть на это было невыносимо. Танкисты тоже не радовали. Они сидели на корточках у своих лишенных подвижности машин. Кто чистил затворы пистолетов, кто просто уставился в землю. Куда только подевалась их бравада?

Этих парней учили побеждать, что они делали в Европе. И никто не учил, как сражаться в окружении, без связи, без снабжения, под методичным огнем противника, который, согласно всем сводкам Верховного командования, должен был быть разгромлен еще неделю назад.

Внезапно с юга донесся новый звук. Не гул артиллерии, а нечто иное — нарастающий, тоскливый вой, словно рев тысячи разъяренных ос. Все, кто очутился на Восточном фронте в последние дни, узнали его мгновенно. Это пели «Сталинские органы».

Звук нарастал, заполняя собой все пространство, вытесняя даже мысли. Потом раздался оглушительный рев, когда десятки реактивных снарядов ударили где-то в центре сужающегося круга. Земля содрогнулась.

Даже здесь, на окраине пораженного участка, фон Адельсгейма отбросило к броне танка взрывной волной. Посыпалась листва, закачались деревья. На секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом оттуда, куда пришелся удар, донесся дикий крик ужаса и боли.

Лейтенант Кёлер стоял, широко раскрыв глаза, прижимая ладони к ушам.

— Gott im Himmel… — прошептал он.

Оберст ничего не сказал. Он только сгреб с земли свою фуражку, стряхнул с нее грязь и нацепил. Выпрямился. Дисциплина — это все, что у них осталось. Фон Адельсгейм подошел к экипажу своей «четверки».

— Проверить оружие. Подготовиться к отражению атаки. Они сейчас пойдут. После такого… налета русские всегда приходят.

Москва, Кремль. Кабинет И. В. Сталина. 3 июля 1941 года

Вечером Сталин назначил совещание. Были вызваны нарком обороны, Маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко, заместитель Председателя Совета народных комиссаров, Генеральный комиссар государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия, секретарь ЦК ВКП (б) и член Оргбюро ЦК ВКП (б) Георгий Максимилианович Маленков, секретарь ЦК ВКП (б), начальник Совинфорбюро Александр Сергеевич Щербаков, начальник Генерального штаба, генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков, а также начальник Главного политуправления и заместителем наркома обороны Лев Захарович Мехлис. Специально для участия в этом совещании прибыл генерал-лейтенант Ватутин, исполняющий обязанности командующего войсками Юго-Западного фронта.

Слово взял Тимошенко:

— Товарищ Сталин, товарищи участники совещания, на Западном фронте войны с немецко-фашистскими захватчиками ситуация складывается критическая. Противник глубоко вклинился в полосу обороны, недостаточно организованной генералом армии Павловым, и продвигается в направлении Минска. Связь с рядом подразделений утрачена, управление нарушено. Немногим лучше положение у командующего Северо-Западным фронтом генерала-полковника Кузнецова. Немцы развивают наступление на Белостокско-Минском направлении, наши части отходят с боями, неся большие потери…

Вождь невозмутимо попыхивал трубкой, хотя каждое название фронта, каждое имя командующего звучало как приговор прежним кадровым и политическим решениям. Неужто он допустил ошибку, назначая Павлова на командование Западным фронтом?

Сталин останавливался, вглядываясь в невидимую точку на стене, всякий раз, когда Тимошенко называл особенно тяжелые цифры. И тогда в кабинете на мгновение устанавливалась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом его сапог по паркету.

Наконец, Тимошенко, откашлявшись, перешел к ситуации на следующем фронте.

— На Юго-Западном направлении, войсками Киевского Особого военного округа, которым временно руководит присутствующий здесь генерал-лейтенант Ватутин, обстановка остается напряженной, противник продолжает атаки. — Он еще раз взглянул на бумагу, будто уточняя данные. — Однако войска КОВО не допустили оперативного прорыва противника на Киевском направлении. Ими проведен организованный отход армий прикрытия на подготовленные рубежи. — Тимошенко заговорил еще четче и тверже. — Более того, силами механизированных корпусов в районе Дубно нанесен контрудар. По последним данным, части 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий противника окружены. Идут бои по их ликвидации.

Слова о том, что немцы окружены и ликвидируются, прозвучали на этом совещании приятным диссонансом со сказанным ранее. За эти тяжелые летние дни все уже привыкли, что окружены бывают наши армии. А тут — немецкие. Первые за эту войну.

Вождь прекратил ходьбу. Медленно повернулся к столу, посмотрел на генерала-лейтенанта Ватутина. Тот до этого сидевший прямо, сохраняя спокойствие на исхудавшем лице, теперь еще больше выпрямился.

— Товарищ Ватутин, — тихо, но отчетливо произнес Сталин. — Это верные данные? Немецкие дивизии действительно окружены?

— Так точно, товарищ Сталин, — поднявшись, произнес Ватутин. — Кольцо замкнулось вечером двадцать девятого июня. Противник предпринимает отчаянные попытки прорваться изнутри, а его подвижные группы с запада — деблокировать окруженных. Пока безуспешно. Удерживаем.

— Кто разработал план этого контрудара? — спросил Сталин, делая ударение на слове «разработал».

Ватутин не смутился.

— План был подготовлен штабом округа под руководством командующего войсками КОВО генерала армии Жукова еще до начала военных действий, как один из вариантов действий в кризисной ситуации. Решение на его исполнение было принято также товарищем Жуковым, двадцать восьмого июня. Я, как начальник штаба, осуществлял координацию.

— А где сейчас товарищ Жуков? — в голосе Берии прозвучала легкая, ядовитая нотка. — Состояние его здоровья, как мы понимаем, не позволяет…

— Товарищ Жуков, — перебил Ватутин, глядя прямо на Берию, — находится на передовом командном пункте, координируя действия по ликвидации окруженной группировки. Его здоровье… позволяет ему осуществлять командование.