Другое дело, что мой мозг собирался делать это параллельно с перебором возможных причин мембранозной обструкции нижней полой вены.

Бассейн в полуденном солнце слепил так, что я щурился, даже отвернувшись от воды. Вокруг мозаичной чаши стояли деревянные лежаки с полосатыми матрасами, и на трёх из них загорали постояльцы. Пальмы бросали на воду косые тени, и по поверхности бассейна плавали два сухих листа, занесённых ветром из сада.

Ника лежала на водном матрасе, закрыв глаза. В правой руке она держала стакан с гранатовым соком, и по стеклу стекали капли конденсата. На ней был лёгкий купальник, и на её плечах уже проступал тонкий загар.

Она была счастлива. Я это видел по тому, как расслабились ее мышцы, лицо Ники обмякло, и по нему было видно, что она наконец не думает о пациентах, о Канцелярии и обо мне.

Я лежал на соседнем лежаке в плавках. Пытался отдыхать.

Выписка лежала в номере. Я специально оставил её там, потому что Ника попросила. Но мозг обещаний не давал. Он работал с того материала, который я загрузил в него за завтраком, и перебирал варианты с методичностью аппарата, у которого нет кнопки выключения.

Мускатная печень. Фракция выброса в норме. Асцит. Давление падает при лапароцентезе. Мембрана?

Если мембрана, то почему она появилась? Врождённые мембраны проявляются раньше. Приобретённые, после тромбоза или воспаления. Был ли тромбоз? В выписке не указано. Были ли инфекции брюшной полости? Не указано. Был ли эхинококко, в Турции эндемичный регион? Не указано.

Мне не хватало анамнеза. Мне не хватало разговора с пациентом, осмотра. Мне не хватало Фырка внутри тела этого человека, хотя бы на пять секунд, чтобы бурундук пробежал по сосудистому руслу и сказал мне, где сидит проблема.

Без Сонара. Без магии. Голыми руками и чужой выпиской на трёх листах.

Прошёл час.

Ника дремала на матрасе. Сок в стакане нагрелся, и лёд растаял. Пальмы сдвинули тени на полметра к востоку, и солнце переползло мне на живот.

Я резко, с рывком сел на лежак.

Ника открыла один глаз.

— Всё, — сказал я. — Я отдохнул. Больше не могу. Мне нужно посмотреть на этого пациента. Меня разрывает, Ника. Я физически не в состоянии лежать и думать о мембране, когда сам пациент в десяти минутах отсюда.

Ника приподнялась на матрасе. Матрас качнулся. Она смотрела на меня и улыбалась.

— Час, — сказала она. — Я ставила на сорок минут. Ты продержался целый час. Это рекорд, Илюша. Я горжусь.

— Ника, я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Иди. Я знала, что тебя надолго не хватит. Я удивлена, что ты вообще лёг на лежак.

Я встал. Подошёл к её матрасу и присел на корточки у бортика.

— Я не хочу оставлять тебя одну, — сказал я. — Пойдём со мной.

Ника откинулась на матрасе и закрыла глаза.

— Ну уж нет. Это ты не можешь прожить без своих диагнозов, а у меня первый за два года отпуск, и я намерена загорать до ужина. Мне хорошо, тепло и меня не тошнит. Я никуда не пойду.

— Ника, мне будет спокойнее, если ты…

— Илюш, — она открыла глаза и посмотрела на меня, и во взгляде её было терпение, от которого мне стало неловко, — вокруг этого отеля ходят три цепных менталиста Канцелярии. Один торчит на балконе второго этажа прямо сейчас, я его вижу. За мной присмотрят. Иди. Спаси своего Кемаля-пашу. Только переоденься, а то в плавках тебя в клинику не пустят.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что менталистам Серебряного я не доверяю, и что приказ этот может измениться в любую минуту, и что Ника, моя беременная жена, в чужой стране, у бассейна, без меня это та комбинация переменных, от которой у лекаря-реаниматолога поднимается пульс.

Но Ника смотрела на меня с выражением, означавшим, что спор окончен, и я знал, что против него у меня аргументов нет.

— Я вернусь к ужину, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Как ты обещал отдыхать?

Я не ответил. Она засмеялась.

Я подхватил полотенце и пошёл к лестнице на второй этаж.

На полпути мне перегородили дорогу.

Я остановился, потому что перегородили мне её не менталисты. По голубой мозаичной плитке бассейна, прямо между лежаками, мимо тучного господина с газетой и пожилой пары в соломенных шляпах, шла делегация.

Трое мужчин в тёмных строгих костюмах. В тридцатипятиградусную жару, в костюмах, застёгнутых на все пуговицы, в белых рубашках с высокими воротниками и в красных фесках. За ними двигались двое в военной форме, с кобурами на поясах.

Они шли прямо ко мне.

Тучный господин на лежаке опустил газету и уставился на процессию. Пожилая дама привстала. Молодая женщина с книгой захлопнула переплёт.

Главный из троих, был худой, с узким лицом и аккуратной чёрной бородкой. Он остановился передо мной в двух шагах. Он посмотрел мне в глаза и слегка наклонил голову.

— Илья Григорьевич Разумовский? — произнёс он по-русски, с мягким турецким акцентом. — Здравствуйте. Меня зовут Керим-бей. Я личный секретарь его превосходительства Кемаль-паши.

Я стоял перед ним босиком, в мокрых плавках, с полотенцем на плече. За моей спиной Ника медленно села на матрасе. Я слышал, как плеснула вода.

— Здравствуйте, — ответил я.

Керим-бей сделал полшага ближе и понизил голос.

— Его превосходительство узнал, что вы в городе. Он просит вас посетить его. Сегодня.

Я смотрел на личного секретаря Кемаль-паши, и в моём мозгу, работавшем последний час над вопросом «как бы мне добраться до этого пациента», произошёл короткий замыкающий щелчок. Задача решила себя сама.

Пациент добрался до меня первым.

Керим-бей привёз мне одежду.

Два ассистента в военной форме внесли в номер кожаный саквояж и молча развернули его на кровати. Внутри лежал льняной костюм песочного цвета, белая рубашка без воротничка, мягкие замшевые туфли и тонкий шёлковый платок. Каждая вещь была подобрана по размеру, и это означало, что Керим-бей знал мои параметры заранее.

— Его превосходительство предпочитает, чтобы гости не привлекали лишнего внимания, — объяснил Керим-бей, стоя у порога и деликатно отведя глаза, пока я натягивал рубашку. — В госпитале много глаз. Европейский лекарь в чужой одежде вызовет вопросы. В этом костюме вы можете быть торговцем, архитектором, кем угодно.

Я застегнул пуговицы и посмотрел в зеркало. На меня глядел слегка загорелый молодой мужчина в светлом костюме, совершенно неотличимый от сотни левантийских коммерсантов, заполнявших набережную Измира в обеденный час. Мастер-целитель Российской Империи, спасший дочь Императора, три недели назад вылезший из комы, лишённый Сонара, фамильяра и любого магического инструмента.

Замаскировать под обычного человека. Идеальная маскировка.

— Поехали, — сказал я.

Чёрный автомобиль с тонированными стёклами ждал у заднего входа в отель.

Длинный, представительский, с маленьким флажком на антенне — красный полумесяц на белом поле. Керим-бей открыл заднюю дверцу, пропустил меня внутрь и сел рядом. Водитель в штатском, коротко стриженный, с наушником в правом ухе, тронулся, не дожидаясь команды. Два ассистента и военные остались на тротуаре, за нами двинулся второй автомобиль с охраной.

Машина свернула на проспект, и за тонированным стеклом потянулся Измир. Белые фасады торговых домов сменялись рыжими черепичными крышами, за ними поднимались минареты, и между домами мелькала синяя полоска моря. Кондиционер гнал прохладный воздух, но даже сквозь закрытые окна пробивался запах жареных каштанов и нагретого камня.

Керим-бей первые пять минут молчал. Он сидел прямо, положив руки на колени, и по тому, как он держал спину, по развороту плеч и по неподвижности лица я читал военную выучку, впитанную с детства.

— Керим-бей, — начал я, — расскажите мне о пациенте. Сколько он болен?

Он посмотрел на меня, и морщины на лбу собрались в глубокую складку.

— Восемь месяцев, — ответил он. — Началось с отёков на ногах. Придворные лекари подумали на сердце. Прописали мочегонные. Отёки ушли, потом вернулись. Через два месяца начал расти живот. Через четыре его превосходительство перестал выходить из комнат. Через шесть перестал вставать с кровати.