Я взял пакет, вскрыл его. Пробежал глазами первые строки. И не поверил. Товарищи Маландин и Мехлис с тревогой смотрели на меня.

— Георгий Константинович, что случилось? — не выдержал армейский комиссар 1-го ранга.

Я прочитал еще раз, чтобы убедиться, что не ошибся. Потом сказал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— В Японии военный переворот, товарищи. Правительство Хидэки Тодзё свергнуто.

В блиндаже повисла тишина. Мехлис покачал головой.

— То есть, в Японии к власти пришли милитаристы хуже Тодзё, — сказал он. — И они могут ударить по нам на Дальнем Востоке… У нас же там почти нет войск…

— Читайте дальше, Лев Захарович, — перебил его я и протянул ему бумагу.

Член Военного совета взял, пробежал глазами. Выкатил глаза с еще большей силой.

— Этого не может быть… — прошептал он.

— Да что же там, товарищи? — не выдержал Маландин, подходя ближе.

Мехлис прочитал вслух, и голос его дрожал от изумления:

— «Новый премьер-министр Японии генерал-майор Катаяма выступил с обращением к нации от имени и по поручению императора Хирохито. Заявил, что Япония отказывается от милитаристских планов и агрессивной внешней политики. Подтвердил приверженность пакту о нейтралитете с СССР. Объявил о выводе японских войск из Китая и Кореи. Призвал к миру на Тихом океане…»

Начальник штаба Западного фронта опустился на табурет.

— Этого не может быть, Георгий Константинович, — повторил он. — Японцы пошли на попятную… Да они же вовсю готовились к войне с нами…

Я молчал. В голове крутились мысли, одна безумнее другой. Генерал-майор Катаяма. Тот самый Катаяма, дядя летчика Юсио Танаки, который с моей подачи стал превосходным агентом нашей разведки. И это самый дядюшка, дравшийся против нас на Халхин-Голе, теперь новый премьер-министр Страны Восходящего Солнца.

— Георгий Константинович, — заговорил армейский комиссар 1-го ранга. — Вы понимаете, что это значит? Если Япония выходит из войны… Если они выводят войска из Китая… Это же…

— Это значит, — перебил я, — что мы можем перебросить все силы с Дальнего Востока на запад. Это пять сухопутных и три воздушные армии. Полмиллиона красноармейцев, не считая мобилизационного ресурса.

Я встал, подошел к оперативной карте, которая устаревала на глазах. Синие стрелы немецких группировок, еще недавно казавшиеся неудержимыми, теперь расползались кашей, стискиваемые нами со всех сторон. А что будет, когда с востока к нам выдвинутся свежие дивизии?

— Передайте в Ставку, — сказал я, не оборачиваясь, — что Западный фронт готов к дальнейшим действиям. Ждем пополнения.

— Простите, товарищ командующий, — снова заговорил делегат связи, — но это еще не всё.

И он протянул мне еще один пакет.

Я взял у лейтенанта пакет. На нем не было никаких надписей и обозначений — ни грифа секретности, ни обратного адреса, ни даже пометки «лично». Обычный серый конверт, запечатанный сургучом.

Однако сургуч был с оттиском, который я видел на печатях всего несколько раз в жизни. Так запечатывают послания, исходящие из одного кабинета в здании бывшего Сенатского дворца в Кремле.

Вскрывать сразу не стал. Спрятал в планшет, кивнул присутствующим командирам и, стараясь не выдать волнения, удалился в собственный закуток — маленькую комнатку, отгороженную от основного блиндажа плащ-палаткой.

Там стояли стол, два стула, походная кровать в углу и висела карта, которую я знал уже наизусть. Сироткин, увидев мое лицо, молча вышел, прикрыв за собой полог. Хороший парень, все понимает без слов.

Я сел за стол, положил пакет перед собой. Несколько секунд просто смотрел на него, собираясь с мыслями. Слишком много всего случилось за последние часы. Разгром Гудериана. Переворот в Японии. А теперь еще этот пакет.

В нем может оказаться все, что угодно. Вскрыл. Внутри обнаружился плотный лист, исписанный мелким, убористым почерком. Без обращения, без подписи, но с теми особыми пометками, которые ставят только в одном месте.

'Генералу армии Жукову, лично.

События в Токио развиваются в благоприятном для нас направлении. Генерал-майор Катаяма, чей племянник был завербован с вашей подачи в 1939 году на Халхин-Голе, сумел использовать полученные от нас ресурсы и связи для нейтрализации наиболее агрессивных элементов в военном руководстве. Император, ознакомленный с документальными свидетельствами преступлений армейской верхушки в Китае, поддержал мирную партию. Япония выходит из войны. Дальневосточные дивизии будут переброшены на запад в течение двух месяцев. Готовьтесь к большому наступлению. Помните, что тот самый капитан Танака сейчас работает в аппарате нового премьер-министра. Ваше решение не расстрелять его тогда, а завербовать, дало результаты, которые мы только начинаем осознавать.

Ставка'.

Я перечитал письмо дважды. Халхин-Гол. 1939 год. Тот самый японский летчик, которого взяли в плен после того, как он покинул горящий самолет. Молодой, наглый, уверенный в своем превосходстве.

Я допрашивал его лично — времени не было, обстановка требовала быстрых решений. Помню, как он смотрел на меня с вызовом, как пытался играть в молчанку. Однако его глазах мелькнуло что-то еще, кроме ненависти.

Любопытство? Сомнение? Я тогда почувствовал, что этого можно взять не на испуг, а правдой. Разговор был коротким, потом с япошкой работал полковник Конев и все-таки сумел завербовать самурая. Точнее, подтолкнуть его к последующей вербовке.

Угоняя, якобы, наш «У-2», Танака, наверняка догадывался, что побег подстроен. У него был непростой выбор, либо лагерь для военнопленных лет на десять или работа, которая может спасти его страну от катастрофы. Он выбрал второе.

Я не знал тогда, что он племянник генерала-майора Катаямы. Это выяснилось позже, когда Танака начал передавать информацию. А уж то, что его дядя создаст эту самую «Красную хризантему» и в конце концов возглавит правительство… Такого не мог предсказать никто.

Аккуратно сложив письмо, я спрятал его во внутренний карман гимнастерки. Вышел из закутка. В блиндаже все было по-прежнему — гудели рации, сновали делегаты и другие сотрудники штаба, начальник которого как раз склонился над картой.

— Товарищ Маландин, — окликнул его я. — Примите к сведению, что через два месяца на Западный фронт начнут прибывать свежие дивизии с Дальнего Востока. До двадцати соединений. Я пока не знаю, сколько из них достанется нам, поэтому, на всякий случай, подготовьте план дальнейшей обороны, без учета этих дивизий.

— Понимаю, товарищ командующий, — откликнулся начштаба. — Не стоит делить пирог, покуда он не испечен.

— Совершенно верно, — ответил я. — Япошки могут еще передумать.

Он кивнул и опять склонился над картой. А я подошел к выходу из блиндажа, откинул полог. Снаружи уже вечерело, где-то далеко ухала канонада — там Фекленко, Кондрусев и Филатов добивали остатки 2-й танковой группы.

Я снова подумал о Танаке. Маленький японский капитан, которого я мог бы приказать расстрелять тогда, в 39-м, как человека, бомбившего наши позиции, но что-то меня тогда остановило. Чутье, наверное.

Или просто человеческое отношение к пленному, который перестал быть врагом в момент, когда сдался. Теперь этот бывший летчик работал в аппарате нового премьер-министра Японии. Если так дальше пойдет, многое можно будет изменить в ходе войны.

— Сироткин! — крикнул я, не оборачиваясь. — Чаю мне! И покрепче.

Берлин, Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 25 июля 1941 года.

Новость пришла по линии Министерства иностранных дел, затем подтвердилась через военного атташе в Токио, а через час уже лежала на столе у Гитлера. Фюрер читал донесение, и с каждой секундой лицо его менялось — от недоверия к изумлению, от изумления к ярости.