— Это тот самый дядя Ваня, который спас папу? — спросила вдруг Элла.

— Не спас, — смутился ординарец, — а только подсобил немного. Папа ваш сам всех спас…

— Все к столу, — напомнила Александра Диевна.

Мы сели за стол. Жена подала щи, жареную картошку, соленые огурцы. Потом чай со сладкими пирожками. И я и Трофимов лопали аж за ушами трещало. Отвыкли от домашней снеди на фронте.

— Как голова? — спросил я у ординарца.

— Не болит, Георгий Константинович.

— Смотри у меня, — сказал я. — Если почувствуешь ухудшение, сразу докладывай.

— Есть, — ответил он.

— Дядя Ваня, — спросила младшая, — а вы убьете Гитлера?

— Не я, — ответил Трофимов. — Наши бойцы, ну и я, если рядом буду.

— Правильно, — сказала Элла.

Александра Диевна покачала головой, но ничего не сказала. После ужина я ушел в кабинет. Трофимов остался с девчонками, начал там им что-то смешное рассказывать. По крайней мере, до меня то и дело доносились взрывы смеха.

Я напомнил ему:

— Трофимов, завтра в пять утра — вылет.

— Есть, Георгий Константинович.

— Спать ляжешь на диване в гостиной.

— Спасибо.

Уже в спальней Шура сказала мне:

— Иван хороший человек. Мы рады, что он с тобой.

— Знаю, — ответил я.

— Он будет беречь тебя?

— Меня не надо беречь, — сказал я. — Мне надо помогать.

— Это одно и то же, — ответила жена.

Я не стал спорить. Утром, в четыре мы вышли из дома. Трофимов нес мой чемодан, я — планшет с картами. Александра Диевна и дочери стояли у окна, смотрели вслед. Мы оба помахали им рукой.

Берлин, 21 сентября 1941 года.

Канарис сидел в своем кабинете на Тирпиц-набережной и перебирал донесения от своих агентов. С фронта приходили только плохие новости. Точнее было сказать — плохие для Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гебельса и их приспешников.

Утром сообщили, что русские разгромили аэродромы под Тарту, а днем пришла весть о том, что аэродромы под Пярну уничтожены. Вечером — что остатки эскадр отведены в Восточную Пруссию. Авиация, бомбившая Петербург, больше не существовала.

— Остер, — позвал адмирал по внутренней связи.

Помощник главы Абвера, полковник Ханс Остер вошел, закрыл дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Что с нашими агентами в Прибалтике?

— Двое арестованы. Один бежал, но его перехватили на границе.

— А минские?

— Об этих ничего неизвестно.

Канарис усмехнулся.

— Значит контрразведка русских нам поверила, — сказал он.

Оберст внимательно посмотрел на своего патрона. Не ведет ли адмирал двойную игру? Может, вся эта возня с личной встречей с самим Жуковым и последующая поездка его, Остера, в Россию — это лишь часть хитро задуманной операции по дезинформации русских?

Не то что бы Канарис давал повод сомневаться в своей искренности, но его готовность служить врагам Рейха поневоле вызывала подозрения. Сам Остер искренне желал нацистам поражения, но можно ли ждать того же от адмирала?

— Жду ваших приказаний, мой адмирал?

— Передайте нашего другу координаты аэродромов под Кенигсбергом.

— Когда?

— Сегодня. Выполняйте.

Остер щелкнул каблуками и вышел. В своем кабинетике он подошел к сейфу, открыл, достал папку без надписи. Перелистал. Фотографии, схемы, коды. Все, что нужно, чтобы уничтожить немецкую авиацию в Восточной Пруссии.

Если эти сведения точны, то за одну только эту папку и адмирала и его, полковника, можно повесить. А если — нет. Как узнать? Ханс Остер вспомнил свои разговоры с Грибником. Начальник особого оперативного отдела Жукова человек умный.

Он не должен позволить ввести себя и своего шефа в заблуждение. Вот только нужно дать Грибнику знать, что у оберста Остера появились сомнения в искренности своего собственного начальника. И передать эту информацию вместе с координатами аэродромов.

Составив донесение, оберст сложил все документы в пакет и покинул здание и отправился в Шарлоттенбург. Остер поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В потайной комнате конспиративной квартиры его ждал человек в штатском.

— Полковник, — сказал он, вставая.

— Сидите, — отмахнулся тот. — Как добрались?

— Все благополучно.

— Хорошо. Передайте нашему другу вот это.

И Остер протянул ему конверт.

Минск, штаб Западного фронта. 22 сентября 1941 года.

Когда по прибытию в Минск, я пришел в штаб фронта, его начальник генерал-лейтенант Маландин разложил на столе карту. На ней было отмечено расположение войск на текущий момент. Я сразу почувствовал себя как дома.

— Докладываю, товарищ командующий, — начал начальник штаба. — 19-й мехкорпус Фекленко сосредоточен в районе Бреста. 22-й мехкорпус Кондрусева — восточнее, в резерве. 13-я армия Филатова — на рубеже Барановичи — Слоним. 16-я армия Лукина — у Волковыска. 4-я армия Коробкова — под Пинском.

— Что с Голубевым и Кузнецовым?

— 10-я армия Голубева выходит к Беловежской пуще. 3-я армия Кузнецова — за ней, во втором эшелоне.

— Снаряды? Горючее?

— Подвезли. Хватит На десять дней активных боев.

— Ничего, новый зам Шапошникова, Василевский еще подбросит.

— Авиация?

— Копец доложил, что Ставка перебрасывает в наше распоряжение вновь формируемую 9-ю воздушную армию.

— Ну это не только для нас подарок, — сказал я. — 9-я воздушная будет поддерживать все наступление на западном направлении.

— И все же нам тоже кое-что перепадет.

— Безусловно, — кивнул я. — Готовьте общий приказ о наступлении, Герман Капитонович.

— Есть готовить общий приказ о наступлении, товарищ командующий.

Маландин собрал карты, вышел. Через час вошел Грибник.

— С приездом, Георгий Константинович! Только что вернулся курьер из Берлина.

— Что привез?

— Координаты немецких аэродромов в Восточной Пруссии.

— Прекрасно. Передайте их в распоряжение штаба генерал-майор Копца. Неплохо будет разбомбить эти аэродромы к чертовой матери перед началом наступления.

— К сожалению, есть одна проблема, Георгий Константинович.

— Какая?

— Остер выразил сомнение в искренности своего начальника. Полагает, что адмирал может вести двойную игру.

— Вот как? А насколько мы уверены в искренности самого Остера?

— Да, у меня тоже возник этот вопрос. Надо бы их проверить.

— Верно, — сказал я. — Я даже знаю — как.

— Слушаю вас со всем вниманием.

— Мой бывший адъютант, «Путеец» и их связной по кличке Высокий все еще в вашем распоряжении?

— Да, товарищ командующий.

— И послание от Папаши — тоже?

— Верно, Георгий Константинович.

— Ну тогда смотрите сюда…

Продолжить я не успел. В дверь постучали. Я разрешил войти. Это оказался один из сотрудников особого оперативного отдела фронта. В руках он держал листок, видимо, оперативной сводки или расшифрованной радиограммы. Подал сразу мне, не сказав ни слова.

Я взял. Это и в самом деле оказалась радиограмма. Прочитал. Радиограмма была короткой, без подписи, но с грифом, который наши дешифровщики уже научились узнавать. «Папаша Шторману, лично в руки», — значилось в нем.

В тексте был приказ, через пять дней, во время предстоящей инспекционной поездки адмирала Канариса на Восточный фронт, организовать ликвидацию последнего, без прямого участия самого агента.

Ответственным назначался «Шторман», он же гауптшарфюрер СС Рихард Штерн, прикомандированный к Абверу для связи. Метод ликвидации заключался в подрыве машины на мине, замаскированной под неразорвавшийся снаряд.

— Ознакомьтесь, — сказал я, передавая листок Грибнику.

— Ого, Папаша перешел к делу, — проговорил тот, ознакомившись с текстом. — Это меняет всю расстановку сил.

— Меняет, — согласился я.

И в самом деле, ликвидация главы Абвера означала, что пауки Третьего Рейха уже начали пожирать друг дружку. Если Канарис погибнет, его ведомство могут передать в введение Мюллера, либо кого-нибудь другого, с кем контакт наладить не удастся.