Впрочем, арестовать меня могли и после предварительной беседы, а обыск начать позже, и без моего присутствия. Так что ничего еще не кончилось и расслабляться пока было рано. Да я и не расслаблялся с той минуты, когда осознал, что и в самом деле стал Жуковым.

Я натянул шинель поверх домашней гимнастерки, сунул в карман коробку «Казбека» и коробок спичек. Не забыл свой армейский планшет с карандашами — привычка. Сотрудник ГУГБ наблюдал за каждым моим движением терпеливо, но и не поощряя промедление.

— Папа… — робко окликнула меня Эра.

— Ложитесь спать, — бросил я через плечо, уже выходя в подъезд.

Лифт молча спустился вниз. В подъезде, у черного, тускло поблескивающего «Бьюика» с затемненными стеклами, ждали еще двое. Без слов открыли заднюю дверь. Я сел. По бокам от меня устроились сопровождающие. Капитан сел впереди. Машина тронулась плавно.

Новогодняя Москва проплывала за стеклами. В окнах домов горел свет. Люди продолжали праздновать. Куда меня везут? На Лубянку? В Лефортово? Или на какую-нибудь конспиративную квартиру для «беседы»? Сопровождающие молчали.

В машине пахло кожей, табаком и ружейной смазкой. В голове вертелись кадры из перестроечных фильмов — допрос в мрачном застенке, мат-перемат, мордобой. Нет, хрен вам на рыло. Я терпеть не стану.

Машина свернула в сторону Арбата, углубившись в сеть переулков. Остановилась у ничем не примечательного четырехэтажного особняка дореволюционной постройки. Окна его были темными. У подъезда скучали часовые.

— Выходите.

Меня провели через черный ход, по лестнице без ковровых дорожек, на третий этаж. Дверь в кабинет, обитую черной кожей, приоткрыли. Внутри за массивным столом, в свете единственной настольной лампы с зеленым абажуром, сидел человек.

Почти такое же, как на капитане, кожаное пальто, было небрежно наброшено на спинку стула. Его обладатель читал какие-то документы и не поднял головы при моем появлении. Я узнал его…

Капитан госбезопасности, что привез меня, щелкнул каблуками.

— Товарищ народный комиссар внутренних дел, комкор Жуков по вашему приказанию доставлен.

— Ожидайте за дверью, — прозвучал знакомый, маслянисто-спокойный голос.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Берия наконец отложил папку, снял пенсне и протер его платком. Его взгляд, за стеклами казавшийся рассеянным, теперь был тяжелым и пристальным.

— Садись, Георгий Константинович. Прости за столь поздний вызов. Понимаю, Новый год, семья… Однако обстоятельства не позволяют нам тратить драгоценное время.

Я опустился в жесткое кожаное кресло напротив. Облегчения не было. Было лишь понимание, что попал из огня в полымя, но полымя это, возможно, было единственным шансом не сгореть дотла.

— Вы произвели на меня впечатление человека дела, — перешел Берия на «вы», закуривая папиросу в длинном мундштуке. — И ваши успехи на Карельском перешейке подтвердили это впечатление, но сейчас, Георгий Константинович, страна стоит перед вызовом, по сравнению с которым прорыв линии Маннергейма — возня в детской песочнице.

Он откинулся на спинку кресла.

— Война с Германией не просто возможна. Она неизбежна. Вопрос — когда. Наши «друзья» на Западе уже проиграли свою игру. Теперь наша очередь. Или, вернее, очередь вермахта. Они готовятся. Активно.

Наркомвнудел выдвинул ящик стола и достал оттуда не карту, а несколько фотографий, местами размытых, но в основном четких. Результат аэрофотосъемки. Колонны техники у границ Польши. Строительство аэродромов.

— Это не из донесений разведки Генштаба. Это из моих источников. Более… оперативных. У нас есть также информация, что в высшем командовании РККА окопались те, кто либо слепо верит в наш договор с Германией, либо… сознательно готовит почву для нашего поражения.

Он посмотрел на меня прямо. Я спокойно выдержал взгляд всесильного наркома. Не мое это дело выискивать вредителей в комначсоставе.

— Вы были правы насчет Зворыкина, — продолжал Берия. — Канал доставки промышленной продукции из США под контролем. И не только нашим. Немцы знают о поставках. Они используют этот факт как козырь в своей игре, чтобы дискредитировать саму идею технического перевооружения РККА, представить ее как «заговор генералов, связанных с Западом». Ваше имя фигурирует в этих донесениях. Для некоторых в ЦК и в самом НКО это — готовый компрометирующий материал.

Вот оно. Удар пришел оттуда, откуда ждали, но в более изощренной форме.

— Что вы предлагаете, Лаврентий Павлович? — спросил я тихо.

— Я предлагаю вам не защищаться, — ответил Берия. — А наступать. Вы получили новое назначение, и не просто назначение, а одно из ключевых. И на этом посту вы должны будете делать не только то, что от вас ждут по уставу. Вы должны будете готовить армию к войне, которая уже идет, просто еще не объявлена. Сметать с пути дураков и предателей. А я… — он усмехнулся, — я обеспечу вам режим наибольшего благоприятствования. Уберу тех, кто будет слишком громко возмущаться вашими «новациями». Только помните, что вы работаете на страну. И на меня. Это единое целое. Провалитесь вы — провалюсь и я. И наоборот. Мы в одной лодке, Георгий Константинович. В штормовом море… «Спецтехника» ваша начала работу, но нужно пересмотреть некоторые ваши прежние предложения, с учетом опыта советско-финской войны. Так что просьба, перед завтрашним отъездом составьте на имя Тимошенко докладную записку, копию которой передадите мне.

— О чем, по вашему, товарищ нарком, должна быть эта записка?

— Пройдитесь по наиболее уязвимым моментам в вооружении и экипировке Красной Армии, оцените существующие и перспективные разработки, с точки зрения их практической реализации. Что можно и нужно внедрить немедленно, а что отложить до лучших времен.

— Вас понял, товарищ Берия.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— С удовольствием бы посидел с вами, отметили бы наступление Нового года, но времени мало для праздных посиделок. До свидания, товарищ комкор! Вас доставят домой. Завтра вам будет предоставлен штабной вагон. Передайте супруге мои поздравления с Новым годом.

Меня так же молча проводили до «Бьюика» и отвезли домой. Возвращаясь в ту же самую квартиру, под тот же тусклый свет подъездной лампочки, я был уже другим человеком. Меня не арестовали. Меня сделали прямым орудием самого наркомвнудела.

Ну что ж, разговор был нелишним. Берия прав, ради грядущих побед Красной Армии, нужно не прожектерством заниматься, не гоняться за химерами, а рассуждать максимально трезво. Поэтому я сейчас засяду в своем кабинете и составлю эту самую записку.

Я открыл дверь своим ключом. Александра Диевна, не раздеваясь, сидела в темноте в прихожей. Увидев меня, она беззвучно зарыдала. А потом кинулась обнимать. Я лишь похлопал успокоительно ее по спине.

— Все в порядке, Шура, — сказал я. — Иди спать. А мне еще нужно поработать.

И мягко отстранив супругу, я снял шинель и фуражку и прошел в кабинет. Сел за письменный стол, включил лампу. Желтый свет пал на чистый лист бумаги, что всегда лежал наготове. Я занес над ним вечное перо. Задумался.

Итак, у меня новая должность. Передо мною — необъятный объем работы, знание о грядущей войне и понимание того, что именно сейчас, в эти дни и месяцы, закладывается фундамент либо будущей катастрофы первых ее месяцев, либо будущей же великой победы.

Я далеко не единственный человек, который может претворить в жизнь необходимые изменения, но нужно донести свои идеи до тех, от кого зависит их реализация — до Сталина, до Тимошенко, до наркомов.

И сделать это так, чтобы не быть принятым за фантазера или паникера. Нужен документ — жесткий, конкретный, основанный не на догадках, а на анализе финской кампании и последних данных разведки о вермахте. И я начал: