Мы не говорили о том, что произошло. Не говорили о паразите, о её отце, о тех страшных днях, когда она была не собой. Просто сидели вместе, смотрели фильмы на планшете, держались за руки. Иногда она засыпала, положив голову мне на плечо, и я сидел неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить её.

Это было лучшее лекарство. Для нас обоих.

На третий день её выписали.

Я пришёл к ней утром, держа в руках нечто, что заставило бы любого серьёзного хирурга усомниться в моём психическом здоровье.

Плюшевый медведь. Большой, коричневый, с глупой улыбкой и бантом на шее. Я купил его в маленьком магазинчике у больницы, мимо которого проходил сотни раз и никогда не заглядывал внутрь.

Почему медведь? Не знаю. Наверное, потому что цветы завянут, конфеты съедятся, а эта плюшевая морда будет сидеть у неё на кровати и напоминать о том, что всё закончилось хорошо. Что она выбралась. Что мы выбрались.

А ещё потому, что мне отчаянно хотелось увидеть её улыбку. Настоящую, не вымученную, не вежливую. Ту самую улыбку, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри.

Глупо и сентиментально. Определённо. Но после всего, через что мы прошли, я имел право на немного глупой сентиментальности.

Вероника стояла у окна, одетая в свою обычную одежду — джинсы, свитер, куртка — и укладывала вещи в небольшую сумку. Цветы от подруг, книга, которую я принёс ей вчера. Она услышала мои шаги и обернулась.

И замерла, уставившись на медведя в моих руках.

— Это… — она моргнула. — Это мне?

— Нет, это мне, — сказал я серьёзно. — Я теперь сплю только с плюшевыми медведями. Профессиональная деформация.

Она фыркнула, но её глаза уже светились тем самым светом, который я так хотел увидеть.

— Илья Разумовский, грозный хирург, гроза операционных, с плюшевым медведем под мышкой, — она подошла ко мне и осторожно, почти благоговейно взяла игрушку. — Он прекрасен. Я назову его… — она задумалась на секунду, — Боренька. В честь твоего чудесного спасения всех в этой ситуации.

— Боренька-медведь и Боренька-пациент. Не перепутаешь?

— Ни за что. Этот гораздо симпатичнее.

Она прижала медведя к груди и посмотрела на меня. В её глазах блестело что-то подозрительно похожее на слёзы, но улыбка была такой широкой, такой настоящей, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За медведя тоже.

— Готова домой? — спросил я, прислонившись к дверному косяку и стараясь выглядеть невозмутимо. Хотя внутри всё пело от того, что мой дурацкий план сработал.

Она улыбнулась. Настоящей, живой улыбкой.

— Готова. Наконец-то домой. Первым делом — нормальный душ. Горячий, долгий, с пеной и ароматическими свечами. А потом…

— А потом мы закажем самую большую и вредную пиццу в городе, — закончил я за неё.

Она рассмеялась. Звонко, радостно, как раньше.

— Откуда ты знаешь, что я хочу пиццу?

— Я лекарь. Я всё знаю.

Мы вышли из палаты вместе. Лекари и медсёстры психиатрического отделения, которые успели привязаться к ней за эти дни, тепло прощались, желали здоровья и просили заходить в гости. Бессонов лично проводил нас до лифта, пожал мне руку и сказал что-то вроде «берегите её».

А куда я денусь?

Мы вышли на крыльцо больницы и остановились, вдыхая свежий вечерний воздух. После нескольких дней в больничных стенах он казался невероятно вкусным — прохладный, чистый, с лёгким запахом приближающегося снега.

— Господи, как хорошо, — Вероника закрыла глаза и подставила лицо последним лучам заходящего солнца. Плюшевый Боренька торчал из её сумки, глядя на мир своими пуговичными глазами. — Я и забыла, как это — просто стоять на улице и дышать.

Я обнял её за плечи, притянул к себе. Она прижалась ко мне, и мы стояли так несколько секунд, просто наслаждаясь моментом. Двое людей, которые прошли через ад и вышли из него вместе.

— Пойдём? — сказал я наконец. — Машина на парковке. Отвезу тебя домой, закажем пиццу, и ты наконец познакомишь Бореньку с его новым домом.

Вероника рассмеялась и погладила медведя по голове.

— Пойдём.

Мы спустились по ступенькам и направились к парковке. И тут за спиной раздался стук каблуков и знакомый голос:

— Илья! Вероника! Подождите!

Мы обернулись. Анна Витальевна Кобрук спускалась по ступенькам, придерживая полы тёмного пальто. Она была не в рабочем халате, и это само по себе было странно — я привык видеть её исключительно в белом, с сигаретой в руках и усталым взглядом администратора, который тушит очередной пожар.

Сейчас сигареты не было. И взгляд был не усталым, а тяжёлым. Очень тяжёлым.

— Еле догнала, — она остановилась перед нами, слегка запыхавшись. — Прошу прощения, что прерываю. Знаю, что вы устали, знаю, что хотите отдохнуть. Но есть разговор.

Я инстинктивно напрягся. Что-то в её голосе, в её позе говорило о проблемах. О больших проблемах.

— Анна Витальевна, — Вероника попыталась улыбнуться. — Может, завтра? Илья так устал, он двое суток почти не спал, ему нужен отдых…

— Нет, — Кобрук покачала головой. — Разговор касается вас обоих. И он не ждёт до завтра.

Она помолчала секунду, потом кивнула в сторону входа.

— Пойдёмте обратно. Поднимемся ко мне в кабинет. Там объясню.

Я переглянулся с Вероникой. В её глазах я увидел то же, что чувствовал сам — тревогу, настороженность, предчувствие чего-то плохого. Она машинально прижала сумку с медведем к груди, словно ища защиты.

Наш спокойный вечер отменялся.

Мы шли по вечерним коридорам больницы, и с каждым шагом моё напряжение росло. Кобрук шла впереди, её каблуки чётко отстукивали ритм по линолеуму — цок, цок, цок — как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного. Спина прямая, плечи расправлены, ни единого лишнего движения. Она не оборачивалась, не объясняла ничего, просто вела нас куда-то с целеустремлённостью торпеды.

Я знал эту походку. Видел её много раз — когда Кобрук шла на совещание с проверяющими, когда готовилась к неприятному разговору с родственниками пациентов, когда собиралась кого-то уволить. Это была походка человека, который принял решение и не собирается его менять.

Вопрос только — какое решение?

Вероника держала меня за руку. Её ладонь была влажной, пальцы чуть подрагивали. Я чувствовал её пульс — частый, тревожный, как у испуганной птицы. Плюшевый Боренька торчал из сумки, перекинутой через её плечо, и его глупая улыбка казалась сейчас неуместной, почти издевательской. Мы только что вышли на свободу, только что вдохнули свежий воздух, только что позволили себе поверить, что всё закончилось — и вот опять.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Ты так вцепился в руку своей самки, что у неё пальцы посинеют. Расслабься.

Легко сказать — расслабься. Я лихорадочно перебирал варианты, и ни один из них мне не нравился. Что могло случиться?

Отец Вероники? Его состояние ухудшилось? Но тогда Кобрук сказала бы об этом сразу, не тащила бы нас куда-то.

Новая жалоба от Гаранина? Возможно. Этот старый… лекарь не из тех, кто сдаётся после первого поражения. Может, он накатал донос в Гильдию, и теперь нас ждёт официальное разбирательство?

Или это связано со Шпаком? Я задолжал ему услугу — «любую, какую попрошу». Может, он уже пришёл за платой? Может, ему нужно что-то, что я не смогу дать, и теперь Кобрук должна объяснить мне, в какую ловушку я попал?

— Спокойно, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Я не чувствую угрозы. Никакой враждебности, никакого напряжения. Скорее наоборот — от Кобрук фонит чем-то… предвкушающим? Как от кошки, которая загнала мышь в угол, но не собирается её есть.

Это не слишком успокаивало.

Мы миновали административное крыло, поднялись на второй этаж. Кобрук вела нас не в свой кабинет, как я ожидал, а куда-то дальше, в сторону конференц-зала. Большого помещения, где обычно проводились планёрки, совещания и редкие торжественные мероприятия.