В наступившей тишине был слышен лишь треск коптящей керосиновой лампы.

— Тем не менее, — повысил я голос, — мы теперь знаем, где болит. И мы будем это лечить. Жестко и быстро. С завтрашнего дня. Первое. Все штабы, от дивизии до округа, начинают ежедневные тренировки по развертыванию полевых узлов связи и организации управления в условиях помех и постоянного перемещения. Второе. Командиры всех степеней обязаны иметь дублеров и четко отработанные схемы действий на случай потери связи со старшим начальником. От вас требуется инициатива и ответственность! Третье. Марши и сосредоточение механизированных колонн отрабатываются с обязательным прикрытием с воздуха и наземной разведкой на флангах. Никаких «просто проехать»! Это поле, — я снова посмотрел на карту, где наливались незримым огнем роковые названия Владимир-Волынский, Сокаль, Дубно, — должно стать для нас учебным полигоном. Мы будем возвращаться сюда снова и снова. Пока не научимся здесь не отступать, а побеждать.

После совещания я вышел в темноту. Над полями, где сегодня кипела воображаемая битва, уже сияли теплые летние звезды. Как смолкли лязг гусениц и грохот учебных выстрелов, над этими краями повисла тишина. И только я знал, насколько она обманчива.

У нас был, возможно, последний год, чтобы превратить сегодняшнее болезненное, но необходимое поражение в грядущую победу. И начинать нужно было прямо сейчас. Со связи. С управления. С умения думать и действовать быстрее врага.

Киев. Кабинет командующего

На столе лежала гора блокнотов, исписанных моим и адъютантским почерком. На карте, освещенной зеленым абажуром настольной лампы чернели десятки пометок в виде галочек, крестиков, резких подчеркиваний.

Перед моими глазами, как наяву, вставали лица. Молодые, часто с умными, горящими глазами. Командир 32-й танковой дивизии, полковник, в прошлом — начштаба полка. Энергия из него била ключом.

Он мог два часа без устали рассказывать о тактике танкового взвода, о слабых местах «трехдюймовки» против брони новых немецких машин. Казалось бы, грех жаловаться, идеальный командир.

Вот только стоило спросить его о планировании марша и сосредоточения всей дивизии в условиях угрозы с воздуха, как взгляд комполка тускнел. Он не привык думать в больших масштабах, о том, что находилось вне зоны его ответственности.

Другое лицо, принадлежащее командиру 15-го стрелкового корпуса, генерал-майор по нынешней табеле о рангах. Воевал на Хасане, хладнокровен и решителен. На тактическом поле, можно сказать, орел.

Однако когда я на картах в его штабе смоделировал прорыв противника на стыке его корпуса и соседнего, и потребовал не только парировать удар, но и подготовить контрудар силами второго эшелона с привлечением приданной танковой бригады то…

Работа штаба забуксовала. Они умели оборонять участок. Не умели маневрировать крупными силами в динамике боя, когда обстановка меняется ежечасно. Опять же, это не их вина. Их так учили. В том числе и те конфликты, в которых им довелось командовать.

Энергия? Да. Потенциал? Огромный. Не страх перед ответственностью, а жадное желание ее взять. Это была главная перемена после мрачных лет «чисток». И все же между энергичным полковником и умеющим управлять армией генералом — пропасть.

И эту пропасть нельзя было перепрыгнуть. Ее нужно было срочно, с невероятной скоростью, заполнять знаниями, навыками, опытом, которого у них не было. Тем более, что время больше не текло. Оно летело, как песок сквозь растопыренные пальцы.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза, но вместо темноты увидел ту самую линию, вернее, жирную размытую стрелу, что вела от Владимира-Волынского на Луцк. А вторая от Тернополя была направлена на Дубно.

А между ними пролегала наша предполагаемая линия обороны, та самая, что сегодня на учениях трещала и прогибалась под напором учебных прорывов, обозначаемых росчерками синих карандашей. Именно здесь, а не в Карпатах, и не на Днестре.

Здесь, на этих равнинах Волыни, немцы попытаются повторить свой «сьеркльшлюсс» — окружение и уничтожение. У них для этого все есть и скорость, и доктрина, и опыт. А что есть у нас? У нас есть эти молодые, жадные до дела генералы. И год времени, даже меньше.

Ощущение, как что-то стискивает сердце в груди стало таким острым, что я выпрямился и с силой провел ладонью по лицу. Нет. Паниковать нельзя. Отчаяние это не метод. Метод это железный порядок, жесткая школа и беспощадная требовательность.

Я нажал кнопку звонка. Вошедшему дежурному адъютанту бросил коротко:

— Немедленно ко мне начальника штаба, начальника оперативного управления и начальника боевой подготовки. И чаю крепкого. Без сахара.

Пока вызванные товарищи добирались до моего кабинета, я уже начал набрасывать тезисы на листе бумаги. Нет, это будет не докладная, не отчет. Это будет новая директива. Приказ по округу.

'ВСЕМ командирам соединений, начальникам штабов, начальникам родов войск.

На основе инспекции и итогов командно-штабной поездки ПРИКАЗЫВАЮ:

С 1 июля с.г. ввести в округе постоянные Высшие оперативно-тактические курсы для комсостава от командира полка и выше. Занятия проводить ежедневно, по 6 часов. В основе лежит разбор современных операций вермахта в Европе и наших действий на Халхин-Голе и в Финляндии. Главное внимание на управление крупными механизированными соединениями, организации противотанковой обороны в динамике, взаимодействие с авиацией.

Каждую неделю организуются обязательные полевые выезды штабов дивизий и корпусов, для проведения оперативно-тактической игры на местности, с целью отработки ввода в бой вторых эшелонов, организации контрударов, действий в условиях прорыва фронта противником. Штабы должны научиться работать не в кабинетах, а в машинах, в палатках, под условным «воздействием авиации противника. Особое внимание уделять связи. Каждый командир должен иметь четкий план действий на случай потери связи со старшим начальником. Отработать до автоматизма. Кто не умеет проявлять разумную инициативу, тому не место в должности…»

Раздался звонок. Я взял трубку.

— Товарищ командующий, — послышался голос адъютанта. — Москва на проводе.

— Соединяйте!

В наушнике трубки щелкнуло, тихий гул заполнил мой слух, словно гудело само пространство, разделяющее две столицы. И из этого донеслось:

— Добрый вечер, товарищ Жуков.

— Добрый вечер, товарищ Сталин!

— Что у вас происходит?..

— Проводятся плановые учения, товарищ Сталин, — ответил я. — Только что вернулся из инспекционной поездки. Есть что подтянуть и исправить, но в целом войска Киевского Особого военного округа готовы выполнить любую поставленную задачу.

— Это хорошо, товарищ Жуков, — после некоторого молчания, когда слышалось лишь сипение трубки, сказал вождь. — Так как посол Румынии обратился с жалобой на то, что советское командование, нарушив заключенный договор, выбросило воздушный десант на реку Прут, отрезав все пути отхода. Будто бы вы высадили с самолетов танковые части и разогнали румынские войска.

Теперь не сразу откликнулся я. Беспокойство румынского посла было небезосновательным. Под видом учений мы действительно выполняли директиву правительства СССР о мягком и незаметном присоединении Бессарабии.

Хотя формально я был от самого процесса отстранен, но понимал, что при неблагоприятном развитии событий спросится все равно с меня. И вот, похоже, Сталин и собирался это сделать. Как бы то ни было, отнекиваться я не собирался.

— Разведкой было установлено грубое нарушение договора со стороны Румынии, товарищ Сталин, — ответил я. — Вопреки договоренности из Бессарабии и Северной Буковины вывозится железнодорожный транспорт и заводское оборудование. Поэтому я приказал выбросить две воздушно-десантные бригады с целью перехвата всех железнодорожных путей через Прут, а им в помощь послал две танковые бригады, которые подошли в назначенные районы одновременно с приземлением десантников.