— Я был занят другой операцией! — сказал я. — Он не мог ждать!

— Это его решение. Личная инициатива, так сказать, — Грач снова улыбнулся. — А за личную инициативу приходится платить.

Я посмотрел на Кобрук.

— Анна Витальевна. Что он хочет сказать?

Она подняла глаза. В них была усталость. И что-то похожее на боль.

— Формально… — она сглотнула. — Формально Денис прав. Семён нарушил протокол. Он провёл операцию без санкции. Он израсходовал материалы без оформления. С точки зрения финансового отдела — это самоуправство.

— И?

— Настасья Андреевна должна заплатить, а виновные должен понести наказание. Величко и Ахметов.

Грач встал, но не ушёл.

Он остановился у двери, повернулся и посмотрел на меня своими маленькими, поросячьими глазками. Ухмылка никуда не делась. Наоборот, стала ещё шире и самодовольнее. Как у кота, который только что сожрал канарейку и теперь облизывается на глазах у хозяина, поглядывая на его гуппи.

— Знаете, Илья Григорьевич, — протянул он, откусывая очередной кусок яблока, — я слышал много хорошего о вашей… преданности делу. О ваших талантах.

Он сделал паузу, пережёвывая.

— Жаль, что эта преданность не распространяется на соблюдение законов. Впрочем, чего ещё ожидать от людей, которых вы набираете? Истеричка с фиолетовыми руками, мальчишка, который режет без разрешения… — Грач покачал головой с притворным сожалением. — Рыба гниёт с головы, как говорится.

Кобрук за столом напряглась. Я видел, как побелели её костяшки, сжимающие край столешницы.

— Денис Александрович, — её голос был ровным, но в нём звенела сталь, — вы сказали всё, что хотели. Можете идти.

— О, я почти закончил. — Грач откинулся на дверной косяк, скрестив руки на груди. — Просто хотел поделиться наблюдением. Вы, Анна Витальевна, слишком мягки для этой должности. Слишком… сентиментальны. Всё пытаетесь защитить своих птенчиков, прикрыть их ошибки, замять скандалы.

Он сделал ещё один укус.

— Может, пора на покой? Уступить место кому-то более… решительному?

Тишина.

Я смотрел на Кобрук и видел, как что-то меняется в её лице. Как будто маска вежливой усталости начала трескаться, обнажая то, что скрывалось под ней. Кобрук принимала свое привычное лицо. Истинное так сказать.

Она медленно встала.

С достоинством королевы, которая поднимается с трона, чтобы вынести приговор. Её спина выпрямилась, плечи расправились. Морщины на лице никуда не делись, но теперь они выглядели не как признаки усталости, а как боевые шрамы. Знаки пережитых сражений.

— Денис Александрович, — её голос изменился. Стал ледяным, властным, не терпящим возражений. Голос человека, который привык отдавать приказы и видеть, как их выполняют. — Я помню вас, когда вы ещё пешком под стол ходили.

Грач моргнул. Ухмылка дрогнула.

— Я помню, как вы прятались за мамину юбку, когда гремел гром за окном. Как плакали от темноты и просили оставить свет в коридоре. Как мочили постель до двенадцати лет.

— Это не имеет отношения к…

— Я помню, — продолжала Кобрук, не повышая голоса, но каждое слово падало как молот, — как ваш отец приводил вас в больницу на экскурсии. Как вы смотрели на лекарей с открытым ртом и говорили, что тоже хотите спасать людей. Что случилось с тем мальчиком, Денис? Куда он делся?

Грач побледнел. Ухмылка окончательно сползла с его лица, оставив что-то похожее на стыд.

— Анна Витальевна, я просто…

— Не смейте, — Она сделала шаг вперёд, и Грач невольно отступил. — Не смейте указывать мне, как управлять моей больницей. Не смейте угрожать моим врачам. И не смейте — слышите меня? — впредь не смейте заходить в этот кабинет без приглашения.

Ещё один шаг.

— Вон отсюда.

Грач открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он стоял, как школьник перед директором, пойманный за списыванием.

— И яблоко своё заберите.

Кобрук указала на огрызок, лежащий на её документах. Мокрое пятно расплылось по бумагам, как укор.

Грач молча подошёл к столу, взял огрызок и сунул в карман. Его движения были скованными, неуверенными. Куда делся самодовольный хозяин положения, который минуту назад упивался своей властью?

Он повернулся к двери.

И остановился.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде теперь уже не было страха. Была злость. Холодная злость человека, которого унизили, и который это запомнил.

— Мы еще продолжим, — сказал он тихо.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Тишина.

Кобрук стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Её плечи медленно опускались, спина сгибалась. Как будто из неё выпустили воздух.

Она тяжело опустилась в кресло и потёрла виски.

— Прости, Илья, — её голос снова стал обычным — усталым, надломленным. — Вывел меня из себя. Не должна была…

— Должны были, — возразил я. — Давно надо было поставить его на место.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой. — Он не простит. Теперь точно не простит.

— Почему вы вообще его терпите? — я сел на стул напротив, наклонившись вперёд. — Он аудитор нашего диагностического центра, который ведёт себя как хозяин вашей больницы? Гнать надо. В шею.

Кобрук горько усмехнулась.

— Гнать. Легко сказать.

Она помолчала, глядя в окно. За стеклом сияло солнце, но в кабинете было темно — как будто тучи собрались именно здесь, внутри этих стен.

— Я знаю его с детства, Илья. Он сын Игоря. Моего… — она запнулась, подбирая слово. — Моего старого друга. Коллеги. Человека, которому я многим обязана.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Денис… тьфу, блин, имя еще это дурацкое! — поморщилась Кобрук. — Всю жизнь его как Игорь знала, а теперь Денис! Еще и Александрович! Так хотел не иметь ничего общего с отцом, что даже отчество поменял!

Она вздохнула. Я не стал ничего отвечать, ожидая продолжения.

— В общем, — вздохнула она, — он рос на моих глазах. Я видела, как он пытался заслужить одобрение отца. Как старался, как учился, как мечтал стать лекарем. И как отец раз за разом говорил ему, что он недостаточно хорош. Недостаточно умён. Недостаточно талантлив.

Она покачала головой.

— Денис не стал копией своего отца. Я ведь видела все это. Их отношения развивались на моих глазах. И я… Отчасти возможно это моя вина. А Денис нашёл другой способ доказать свою значимость. Но обида… обида никуда не делась. Она просто нашла другую цель.

— Меня?

— Тебя. Твою команду. Всех, кто напоминает ему о том, кем он хотел быть и кем не стал. — Кобрук посмотрела на меня. — Я не оправдываю его. Но понимаю. И это мешает мне быть объективной.

Личные связи. Проклятие маленьких городов и закрытых сообществ. Все друг друга знают, все друг другу чем-то обязаны, и никто не может просто взять и сделать то, что правильно.

— Хорошо, — сказал я. — Личная история — это одно. Но что с Семёном? Что с этим дурацким делом о растрате?

Кобрук вздохнула.

— Формально Грач прав. И это самое паршивое.

— Семён спас жизнь! — возразил я, понимая, что в бюрократии Гильдии это ничего не значит.

— Спас. Но нарушил закон, — она достала из ящика стола толстую папку и бросила её передо мной. — Вот, можешь почитать…

— Я знаю законы, — сказал я.

— Это прекрасно. Тогда ты знаешь закон о медицинском страховании, параграф сто сорок семь. «Оказание высокотехнологичной медицинской помощи без предварительного согласования с фондом обязательного медицинского страхования или без оформления соответствующей квоты является нарушением финансовой дисциплины и влечёт за собой…» — она махнула рукой. — И так далее, и так далее.

— Это же экстренная помощь!

— Экстренная помощь — это стабилизация состояния. Остановка кровотечения, поддержание жизненных функций, подготовка к транспортировке. А протезирование аорты — это плановая операция. Высокотехнологичная, дорогостоящая, требующая оформления документов.