Хорошо. Очень хорошо. Признание — первый шаг. Но недостаточный.

Я шагнул вперёд, опираясь руками о стол. Посмотрел каждому в глаза — по очереди, медленно, давая почувствовать вес моих слов.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. И мой голос стал другим. Жёстким. Стальным.— Елена Ордынская — полноправный член этой команды. С этого момента и до тех пор, пока я не решу иначе.

Тарасов открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

— Она рисковала собой ради пациента. Она сделала то, что никто из нас не мог. Она едва не умерла от истощения, удерживая чужую жизнь на кончиках пальцев. Это заслуживает уважения. Как минимум — уважения.

Я выпрямился.

— Любой косой взгляд в её сторону, любое слово про «ведьму» или «урода», любая попытка травли или изоляции — и виновный вылетит из команды. Немедленно. Без предупреждений и вторых шансов.

Тарасов нахмурился.

— Илья Григорьевич, это…

— Это не обсуждается, Глеб. — Я посмотрел ему в глаза. — Мне плевать на ваши предрассудки и страхи. Мне плевать на то, что говорят учебники или что шепчутся в коридорах. Мне нужна работающая команда. Команда, которая спасает жизни, а не играет в инквизицию.

Тишина.

— Мы лекари, — продолжал я. — Наша работа — лечить людей. Всех людей, любыми доступными средствами. Если эти средства включают биокинез — значит, мы используем биокинез. Если завтра выяснится, что танцы с бубном помогают при инфаркте — мы будем танцевать с бубном. Потому что результат важнее метода.

Я обвёл их взглядом.

— Ясно?

Тарасов медленно кивнул.

— Ясно.

— Зиновьева?

— Да. Ясно.

— Семён?

— Конечно, Илья, — в его голосе было облегчение. Он боялся, что я не заступлюсь за Ордынскую. Боялся зря.

— Захар Петрович?

— А я и не спорил, начальник, — старик ухмыльнулся. — Я ж с самого начала говорил — девка толковая.

— Хорошо. — Я позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. — Тогда считаем вопрос закрытым. Ордынская — член команды. Точка.

Тарасов поднял руку.

— Что?

— Это всё понятно, — сказал он. — Но… что она вообще такое? Биокинетик? Менталист? Что-то ещё?

— Честно? Не знаю. И она сама не знает. Её дар… необычен. Возможно, уникален. Нам предстоит это выяснить.

— Выяснить?

— Да. Изучить, задокументировать, понять границы и возможности, — я усмехнулся. — Зиновьева, думаю, это по вашей части. Если вы, конечно, готовы отказаться от догмы «науке это неизвестно».

Она подняла бровь.

— Наука — это не догма, Илья Григорьевич. Это метод. И если перед нами новый феномен — его нужно исследовать, а не отрицать.

— Рад это слышать.

Дверь ординаторской открылась.

В проёме стояла медсестра — молодая девушка с взволнованным лицом.

— Илья Григорьевич? Вас срочно вызывают к главврачу.

Я нахмурился.

— Сейчас?

— Да. Анна Витальевна просила немедленно.

Странно. Кобрук обычно не дёргала меня по пустякам. Если вызывает срочно — значит, что-то серьёзное.

— Иду, — сказал я. Повернулся к команде. — Продолжим позже. Отдыхайте, вы это заслужили.

И вышел из ординаторской, чувствуя странное беспокойство.

Что-то было не так. Я чувствовал это затылком.

Кабинет Кобрук встретил меня тяжёлой атмосферой.

Я понял это сразу, как только переступил порог. Что-то в том, как сидела Анна Витальевна за своим столом — напряжённая, с поджатыми губами.

Она не подняла глаза, когда я вошёл.

Все стало понятно, когда я увидел кто сидит в кресле напротив нее.

Денис Грач.

Он сидел в гостевом кресле, закинув ногу на ногу, и ел яблоко. Большое, красное, хрустящее. Откусывал с таким видом, будто находился не в кабинете главврача, а на пикнике.

И ухмылялся.

Эта ухмылка мне сразу не понравилась. Слишком довольная. Слишком самодовольная. Ухмылка человека, который знает что-то, чего не знаю я. И которому это знание доставляет удовольствие.

— Вызывали, Анна Витальевна?

Кобрук наконец подняла глаза.

— Садись, Илья, — она указала на свободный стул. — У нас… разговор.

Я сел. Посмотрел на Грача, потом на Кобрук.

— Что случилось?

— ЧП, — сказала Кобрук. Её голос был тусклым, безжизненным. — Финансовое.

— Не ЧП, — перебил Грач, откусывая очередной кусок яблока. — Преступление, Анна Витальевна. Давайте называть вещи своими именами. Растрата.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Растрата, — повторил он с удовольствием. — Нецелевое расходование средств больницы. Нарушение финансового протокола. Возможно — халатность. Возможно — что-то похуже.

— О чём ты говоришь вообще? — нахмурился я.

Грач положил яблоко на стол — прямо на документы Кобрук, оставив мокрый след — и достал из папки несколько листов.

— Помните пациентку из приёмного покоя? Пожилая женщина, расслоение аорты, экстренная операция? Настасья Андреевна Зайцева.

Я помнил. Конечно, помнил. Та самая бабушка, которую Семён спас в приёмном, пока я возился с Ингой. Та самая операция, которой он так гордился.

— Помню. Что с ней?

— Она выжила. Благодаря твоему подчинённому… — Грач заглянул в бумаги, — Семёну Величко. Операция прошла успешно. Протезирование аорты, если не ошибаюсь?

— И?

— И у меня возник вопрос. — Грач сложил руки на груди. — Кто за это заплатил?

Я моргнул.

— В смысле?

— В прямом смысле, Илья Григорьевич. Операция такого уровня стоит как крыло самолёта. Протез аорты, расходные материалы, аппарат искусственного кровообращения, реанимационная бригада, послеоперационный уход… — он загибал пальцы. — По моим подсчётам, общая стоимость довольно круглая…

— Это экстренная помощь, — сказал я. — Она умирала. Мы обязаны…

— Обязаны — что? — Грач наклонился вперёд. — Обязаны спасать жизни? Да, безусловно. Но всегда есть нюанс.

Он бросил на стол ещё несколько листов.

— У пациентки нет страховки. Нет документов. Нет регистрации. Нет родственников. По всем признакам — она бездомная. Человек без статуса и средств, без возможности оплатить лечение.

— И что с того?

— А то, что больница не может просто так списать такую сумму. Это не благотворительный фонд, Илья Григорьевич. Это медицинское учреждение с бюджетом, отчётностью, аудиторами, — он ткнул пальцем в бумаги. — Кто-то должен заплатить.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Холодная, контролируемая, но настоящая.

— Лекарь не отвечает за кошелёк пациента, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Это основа медицинской этики. Мы лечим тех, кто нуждается в лечении. Не тех, кто может заплатить.

Хотя мне было прекрасно известно как обстоят здесь дела со страховками. Сам неоднократно сталкивался.

— Красивые слова, — Грач улыбнулся. — Но реальность сложнее. Экстренная помощь — это жгут и зелёнка. Стабилизация состояния. Купирование угрозы жизни. А высокотехнологичная операция — это уже не экстренная помощь. Это плановое вмешательство.

— Она умирала! У неё расслоение аорты! Без операции она бы не прожила и часа!

— Возможно. Но протокол предусматривает другой порядок действий. Стабилизация, транспортировка в профильное учреждение с квотой, оформление документов… — он развёл руками. — Ваш подчинённый пропустил все эти шаги. Он взял и сделал операцию. Так еще и подставил Мастера Ахметова.

— Потому что времени не было!

— Возможно. Но это не меняет факта, — Грач повернулся к Кобрук. — Анна Витальевна, объясните коллеге ситуацию.

Кобрук молчала. Смотрела в стол, избегая моего взгляда.

— Анна Витальевна?

Она вздохнула. Тяжело, как человек, который должен сказать что-то очень неприятное.

— Обычно… — её голос был тихим, почти шёпотом. — Обычно такие случаи решаются внутри больницы. Списание на непредвиденные расходы, благотворительный фонд, что-то ещё. Но в данном случае…

— Но в данном случае есть нарушение протокола, — закончил Грач. — Семён Величко — ординатор. Он не имел права проводить операцию такой сложности без куратора и санкции заведующего. Без оформления документов.