— Не узнает, — сказал я уверенно и двинулся по коридору.

— Узнает! — крикнула Кристина мне в спину. — Она всегда узнаёт!

Ординаторская хирургии располагалась в конце коридора, за двустворчатой дверью с табличкой. Кто-то маркером дописал к слову «Ординаторская» слово «и кофейня». Почерк Артёма, я узнал бы его из тысячи.

Я толкнул дверь.

Артём Воронов сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и пил кофе из огромной кружки с надписью «Анестезиологи не спят, они ждут». Длинный, худой, с взъерошенными волосами, он выглядел уставшим, но довольным. Он повернул голову на звук открывшейся двери. Увидел меня. Кружка замерла на полпути ко рту.

— Илюха?

Он медленно и аккуратно поставил кружку на подоконник, словно боясь расплескать. Встал. Сделал два шага и остановился, разглядывая меня с головы до ног.

— Илюха, — повторил он, в голосе его смешались облегчение, радость и тревога. — Тебя Ника убьёт.

— Еще один! Третий раз за пять минут слышу, — усмехнулся я. — Вы что, репетировали?

— Это не репетиция, — серьёзно ответил Артём. — Это общеизвестный медицинский факт. Вероника Сергеевна Орлова в гневе страшнее анафилактического шока.

Он подошёл ближе, и лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Обнял меня крепко, по-мужски, хлопнув ладонью по спине, и на секунду я ощутил, как что-то тёплое и живое разлилось в груди.

— Живой, — сказал Артём, отстраняясь и снова разглядывая меня. — Бледноват. Похудел. Но глаза горят, значит мозг в порядке.

— Мозг в порядке, — подтвердил я. — Мозг требует работы. Корми его хоть чем-нибудь, Артём, а то он начинает жрать сам себя.

Артем открыл рот, что бы что-то сказать, но я его опередил.

— Убьёт — похороните, — усмехнулся я на его невысказанный вопрос. — С почестями.

Артём рассмеялся. Вернулся к подоконнику, подхватил свою кружку и кивнул на чайник:

— Наливай. Кофе паршивый, зато горячий.

Я налил себе кофе в первую попавшуюся кружку и сделал глоток. Растворимый, горький, с привкусом кипячёной воды из старого чайника. Идеальный.

— Ну, рассказывай, — Артём уселся обратно на подоконник. — Как ты? И не ври. Я анестезиолог, я враньё чую по зрачкам.

— Ника меня вылечила, — ответил я, опускаясь на продавленный диван. Пружины знакомо скрипнули подо мной, этот диван помнил сотни моих ночных дежурств. — Мне даже мемы не шлют, Артём. Я неделю без мемов. Это жестоко.

Я шутил конечно. Но Артём понимающе хмыкнул. Покачал головой.

— Ты знаешь, что она к нам в хирургию тоже заходила? Позавчера. Шаповалову лично сказала, что если кто-нибудь из его людей тебя побеспокоит по рабочим вопросам, она придёт и лично с каждым проведет воспитательную беседу.

— Шаповалов что?

— Шаповалов побледнел и сказал «Разумеется, Вероника Сергеевна». Я такого Шаповалова за три года тут не видел.

Я не удержался от смеха. Представил: невысокая, худенькая Ника стоит перед широкоплечим, грузным старшим хирургом, и тот, тот самый, который гонял ординаторов так, что стены тряслись, он кивает и бледнеет.

— Она страшная женщина, — сказал я с нежностью. — И я на ней женюсь.

— Через три дня, между прочим, — Артём поднял палец. — Ты помнишь, что через три дня?

— Помню, — я кивнул. — Тёмно-синий костюм, как договаривались.

— Костюм у тебя, — согласился Артём. — А речь свидетеля у меня. И я, честно говоря, пишу её уже вторую неделю и не могу закончить, потому что каждый раз, когда пытаюсь написать что-нибудь серьёзное, получается либо смешно, либо пошло.

В этот момент в дверь протиснулась Кристина. Она несла папку с историями болезней и сделала вид, что пришла по делу, но на самом деле желала послушать разговор.

Артём протянул к ней руку. Она привычно, не задумываясь, подошла и встала рядом, прислонившись к его плечу. Он обнял её за талию коротким, естественным жестом, выдававшим пару, давно преодолевшую стадию смущений и неловкостей.

Хорошо смотрелись. Длинный, расхлябанный анестезиолог и аккуратная, собранная медсестра. Инь и ян в медицинских халатах.

— Мы с Кристиной готовим сюрприз, — заговорщически сообщил Артём. — На свадьбу. Не спрашивай какой.

— Если это караоке, я разведусь до загса, — предупредил я.

— Хуже, — ухмыльнулся Артём. — Намного хуже.

Кристина покраснела и шлёпнула его по плечу папкой.

— Не пугай жениха! — она повернулась ко мне. — Илья, ничего страшного. Просто видеоролик. С поздравлениями от коллег. Артём всех записал.

— Всех — это кого? — уточнил я с подозрением.

— Всех, — радостно повторил Артём. — Шаповалова. Кобрук. Ребят из реанимации. Кристина даже Серебряного записала по видеосвязи. Он, правда, три раза перезаписывал, потому что каждый раз начинал с «Дорогой Илья Григорьевич» и заканчивал «Ваш магистр», и между этим говорил ровно одно предложение.

Я представил Серебряного перед камерой телефона. Серьёзное, морщинистое лицо. Невозмутимый вид и костюм с иголочки. «Дорогой Илья Григорьевич. Будьте счастливы. Ваш Серебряный». Три дубля. Одно предложение. Весь Серебряный в одном кадре.

— Спасибо, — сказал я и удивился тому, как просто вышло это слово. — Правда, спасибо. Вам обоим.

Кристина открыто и тепло улыбнулась. Артём подмигнул.

— Ладно, жених, — он соскочил с подоконника. — Мне через двадцать минут в операционную, плановый наркоз. А тебе домой, пока Ника не вернулась.

— Успею, — отмахнулся я.

— Илья, я серьезно, — нахмурился Артем. — Не вздумай подходить к пациентам.

— Ага, обязательно, — хищно улыбнулся я и вышел.

Оставив голубков ворковать над списком гостей (Кристина вытащила из папки отпечатанный на принтере лист с фамилиями, и они тут же склонились над ним, споря о рассадке), я вышел в коридор. Насмотрелся на эту картину еще дома

Хирургия жила своей обычной жизнью. Каталку с пациентом провезли навстречу — санитар толкал её одной рукой, второй придерживая капельницу. Из процедурной доносился приглушённый голос медсестры, объясняющей кому-то, что «нет, укол в другое место нельзя, а вы лежите ровно, пожалуйста». Где-то хлопнула дверь, загудел лифт, и по лестнице застучали быстрые шаги, это была дежурная смена, торопящаяся на обход.

Я шёл по коридору. Знакомые стены обступали меня с обеих сторон, от каждого поворота, от каждой двери тянулись нити воспоминаний: здесь я впервые встретил Шаповалова, здесь Фырк чуть не свалился с моего плеча, увидев рентгеновский снимок, здесь Семён, тогда ещё робкий ординатор-хомячок, впервые самостоятельно наложил шов и посмотрел на меня с таким восторгом, словно совершил подвиг.

А в голове, под этим тёплым, ностальгическим слоем, ворочалось другое. Тяжёлое и холодное.

Серебряный.

Магистр-менталист Канцелярии Императора. Опасный человек с улыбкой сфинкса и глазами, в которых мерцала бездна. Он улетел в Москву десять дней назад брать Архивариуса, Павла Демидова, замглавы Владимирской Гильдии.

Операция Канцелярии. Большая, серьёзная, с привлечением сил.

И с тех пор тишина.

Серебряный исчез с радаров так резко, что у меня начинало свербить в затылке. В том самом месте, где раньше срабатывал Сонар при приближении опасности. Сонара больше не было, но место осталось, и оно свербило.

На плече шевельнулось знакомое покалывание. Воздух сгустился, приобрёл едва ощутимую плотность, и в поле зрения возникла крошечная остромордая голова с чёрными бусинами глаз и полосатой спинкой.

Фырк неторопливо материализовался, проступая из астральной формы в физическую. Выражение его мордочки было задумчивым и хмурым.

После того как он материализовался перед всей командой в реанимации, прятаться стало бессмысленно. Мои люди знали и видели его своими глазами. Приняли. Кто с ужасом, кто с любопытством, а Коровин, кажется, вообще не удивился, только кивнул и сказал: «Будем знакомы, Фырк, чай будете?»

Здесь, в пустом коридоре хирургии, свидетелей не было.