— Лысый магистр затаился, двуногий, — произнёс Фырк негромко. — В астрале тишина. Глухая, как в склепе. Мне это очень не нравится.

Он откусил кусочек фундука, пожевал сосредоточенно и добавил:

— Ррык тоже молчит. С тех пор как ушёл искать Совет Старейшин, пусто. Ни вибрации, ни отклика. Не чувствую его совсем. А раньше ощущал.

Я остановился в конце коридора у окна. За стеклом открывался вид на больничный двор: серый асфальт, санитарная машина у подъезда и тощая берёза, упрямо зеленеющая между мусорными контейнерами.

— Десять дней, Фырк, — сказал я вполголоса, глядя в окно. — Канцелярия не пропадает на десять дней. Серебряный, это не тот человек, который молчит без причины. Если он взял Демидова, мы бы уже знали. Если не взял, он бы запросил подкрепление. А тишина означает, что произошло нечто третье. То, чего мы не предусмотрели.

Фырк перестал жевать.

— Двуногий, когда менталист такого ранга уходит в тень, это означает одно из двух. Либо он выслеживает добычу и не хочет спугнуть. Либо добыча выследила его.

Мы помолчали. Я стоял у окна, Фырк сидел на моём плече, и между нами лежала тишина, пропитанная предчувствием.

Через три дня свадьба. Костюм висит в шкафу. Кольца лежат в бархатной коробочке на полке. Артём дописывает речь свидетеля, Кристина монтирует видеоролик, и Ника, наверное, прямо сейчас проверяет список блюд с рестораном.

А в Москве молчит Серебряный.

И от этого молчания по позвоночнику ползёт холодок.

— Свадьба через три дня, — сказал я, — Сначала свадьба. Потом разберёмся.

Фырк посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом, без обычного сарказма, и ехидных комментариев. Просто посмотрел, и в чёрных бусинах его глаз мелькнуло что-то мудрое, трёхсотлетнее.

— Береги свою двуногую, — сказал он тихо. — Она хорошая. Для вашего вида она исключительно хорошая.

И снова откусил фундук.

За поворотом, в дальнем конце коридора, мелькнула знакомая фигура.

Сутулая, с дёрганой, быстрой пластикой, по которой Дениса Грача можно было опознать за полста метров, даже в толпе со спины. Он двигался так, как двигался всегда: короткими рывками. Тело отчаянно пыталось поспевать за мозгом, работавшим на тактовой частоте вдвое выше среднечеловеческой, и от этого каждое его движение выглядело слегка ускоренным.

Я остановился у двери палаты и прислонился к косяку.

Грач стоял у кровати пожилого мужчины, слушал лёгкие, и по тому, как перемещался раструб фонендоскопа, читалось: работает профессионал. Не просто слушает, а ищет. Прицельно, жёстко, с хирургической точностью.

— Дышите глубже, — голос Грача прозвучал в палате сухо и отрывисто. — Ещё раз. Не хрипите. Дышите, а не стоните. Разницу чувствуете?

Пациент послушно вдохнул. Грач переместил стетоскоп на два ребра ниже.

— Когда начался кашель?

— Недели три… — прохрипел мужчина.

— Три или четыре? Разница принципиальная.

— Ну… может, четыре…

— Четыре, — отрезал Грач, записывая. — С мокротой?

Жёстко. Сухо. Без тени сочувствия в интонации. Грач вёл опрос так, как ведут допрос: быстро, отсекая лишнее. Пациенты его не любили. Коллеги побаивались. Но диагнозы он ставил с точностью.

Он снял стетоскоп. Повернулся к двери и увидел меня.

Лицо Грача не изменилось. Оно никогда не менялось: узкое, бледное, с глубоко посаженными глазами, в которых постоянно мерцал холодный аналитический огонь. Грач оставался самим собой: гений с дефектной эмпатией и блестящим клиническим мышлением.

— Подменяю отца, — произнёс он вместо приветствия, выходя в коридор и захлопывая за собой дверь палаты. — Пока Игорь Степанович в твоём Центре разгребает последствия твоего геройства, кто-то должен лечить простых людей.

Ни «здрасьте». Ни «рад тебя видеть». Классический Грач: сразу к делу, без упаковки.

Но в самой фразе «подменяю отца» я услышал больше, чем Грач хотел вложить. Подменяю, это слово, подразумевающее возвращение.

Денис Грач вернулся к Шаповалову. Вернулся не полностью, с оговорками и колючками, но вернулся. Они налаживали отношения.

Это было хорошо и правильно.

— А тебя, — Грач прищурился, оглядывая меня с ног до головы, — я слышал, под домашний арест посадили?

— Временные трудности, — отозвался я

— Временные трудности, — передразнил Грач. Голос его был ровным, но в углу рта мелькнула тень усмешки. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал паровоз. Потом сдал назад и переехал ещё раз.

— Приятно слышать комплименты от коллеги.

Грач фыркнул. Потом мотнул головой в сторону процедурного кабинета.

— Зайди.

Это был не вопрос, а команда. Грач всегда говорил командами, и спорить с ним в такие моменты я не видел смысла. Потому что во мне играл интерес — что же такое он хочет обсудить. Так что проще было подчиниться и разобраться потом.

В процедурном кабинете пахло спиртом и стерильными салфетками. Лампа для забора крови горела ярко и безжалостно, заливая белым светом каждый угол. На столе у стены лежали аккуратно разложенные инструменты: тонометр, неврологический молоточек, офтальмоскоп, набор камертонов.

Грач указал на стул для забора крови.

— Сядь.

— Денис, я в норме, — начал я, усаживаясь. — Это лишнее.

— Сиди смирно, — Грач уже доставал из кармана халата фонарик-пенлайт. Щёлкнул кнопкой, направил луч мне в правый глаз. — Я тот, кто собирал твоинейроны по кусочкам. В какой-то степени я твой лекарь. Так что молчи и не дёргайся.

Я замолчал. Потому что он был прав.

Две пустые ампулы нимодипина на моей тумбочке в реанимации, это его почерк и его работа. Аккуратная запись в листе назначений, его рука. Он вытащил меня из токсического ледника вместе с Ордынской и Фырком, а потом ушёл тихо и без прощаний. Теперь вернулся, тоже без предисловий.

Фонарик двинулся от правого зрачка к левому. Туда-обратно. Я почувствовал, как рефлекторно сужаются зрачки, реагируя на свет.

— Прямая реакция в норме, — бормотнул Грач себе под нос. — Содружественная в норме. Аккомодация… — он отвёл фонарик, поднял палец на расстоянии тридцати сантиметров от моего носа и медленно приблизил. — Тоже в норме. Хорошо.

Фонарик исчез. В руке появился неврологический молоточек. Маленький, с резиновой головкой, истёртой сотнями ударов. Грач присел на корточки, обнажил моё колено и коротко ударил по сухожилию под надколенником.

Нога дёрнулась.

— Коленный рефлекс живой, — Грач кивнул. Перешёл к ахиллову. Удар. Стопа разогнулась. — Ахиллов в норме. Патологических нет.

Он встал, достал камертон, ударил его о край стола и приложил мне к запястью.

— Чувствуешь вибрацию?

— Чувствую.

— А сейчас? — он переместил камертон на верхнюю часть стопы.

— Да.

— Палиэстезия в норме.

Грач работал быстро, жёстко, без лишних разговоров, так, как работал всегда. Каждое движение выверенное и точное. Ни одного повторного теста и лишнего вопроса. Нейростатус за три минуты, полный, с покрытием всех уровней.

Я смотрел на него и думал о том, какой путь он проделал. Еще недавно Денис Грач был аудитором-карателем, ненавидящим отца и весь мир, с аммиачным ядом, тлевшим в нейронах и медленно сжиравшим способность к эмпатии.

Потом, аммиачная кома, реанимация и тихое, неловкое примирение с Шаповаловым. И вот он стоит передо мной в этом процедурном кабинете, с молоточком в руке, и проверяет мои рефлексы, потому, что ему не всё равно.

Для Грача это было огромным расстоянием в целую жизнь.

Он убрал молоточек в карман. Выпрямился. Посмотрел на меня взглядом, в котором за привычным ледяным равнодушием проглядывала работа мысли.

Я встал со стула. Посмотрел ему прямо в глаза и протянул руку.

— Денис. Я так и не успел тебе сказать. Спасибо. За то, что вытащил меня.

Грач опустил взгляд на мою ладонь. Его лицо на секунду утратило привычную маскообразность. Он не привык к благодарности и не умел её принимать. Для человека с дефектной эмпатией простое «спасибо» в глаза, это тест сложнее любого клинического разбора.