К стеклянным дверям ЗАГСа, через которые с улицы лилось солнце.

И смех мой срезало, словно ножом по плёнке. Челюсть осталась полураскрытой, а от груди вверх по горлу пополз холод.

Тишина в холле начала расходиться от дверей.

От самого порога, от стеклянных створок, к нам, в глубину холла. Сначала замолк Тарасов. Он стоял ближе всех к выходу, и я увидел, как у него медленно опустилась рука, до этого энергично жестикулировавшая, и легла вдоль бедра. Потом замолчал Семён. Он повернулся к дверям, и я увидел его профиль, губы секунду назад растянутые в улыбке, теперь стали ровными. Потом перестали говорить Кобрук и Шаповалов. Кристина прижала ладонь ко рту.

Я перевёл взгляд к дверям.

В открытом дверном проёме, на фоне апрельского солнца, я увидел Магистра Игнатия Серебряного.

И от первого взгляда на него у меня свело кисти.

Серебряный, которого я знал, был воплощением столичной невозмутимости. Безупречный плащ длинного серого сукна. Прямая спина. Лицо аристократа, способное оставаться бесстрастным при каких угодно новостях. Голос ровный, мягкий, с лёгкой иронической интонацией. Магистр Канцелярии Императора, человек, по слову которого срывались с места отряды менталистов и закрывались целые губернии.

Сейчас передо мной стоял другой человек.

Привычная надменность ушла из его лица. Лёгкая ирония в углу губ исчезла. Брови оставались опущенными. Он смотрел на меня с предельной, страшной серьёзностью.

Фырк материализовался прямо из астрала и вспыхнул на правом плече тёплой бурундучьей тяжестью. Я почувствовал его коготки сквозь ткань пиджака, его вибрирующий, напряжённый бок у моей шеи. Шерсть у него вздыбилась, я видел краем глаза, как поднялся хвост, распушённый от макушки до кончика.

Серебряный молчал.

Тяжело опершись плечом о косяк он стоял в дверях. Я сейчас увидел, что он именно опирается, что иначе стоять ему трудно. И смотрел поверх голов гостей, через всё это праздничное пространство. Прямо на меня.

Магистр Канцелярии Императора пришёл за мной.

Дверь за командой захлопнулась. Минуту назад в холле кричали «Горько!», и эхо этого крика ещё стояло в ушах. Теперь все они оказались в тесной комнате для гостей. Лучшая команда Муромского Диагностического центра в полном парадном обмундировании, плюс Кристина и несколько ближайших друзей.

И тишина.

Семён Величко мерил комнату шагами от угла до угла. Каждые пять-шесть шагов Семён резко разворачивался, и пола его пиджака взмётывалась.

— Так не делается, — говорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Так. Не. Делается. Человек только из комы вылез! У него сегодня свадьба! Сегодня! У него жена беременная! А они приходят прямо в ЗАГС, прямо после росписи, да в таком виде, будто из мясорубки, и…

Он остановился у стены, упёрся в неё ладонью. Перевёл дыхание.

— Зачем Канцелярия припёрлась прямо сейчас? Они что, не могли подождать до завтра? До понедельника?

Артём Воронов ослабил воротник.

— Семён прав, — буркнул Артём. — Это свинство. Даже полицейские дают людям догулять свадьбу. Хоть час дают. Хоть полчаса! А эти…

Кристина, сидевшая рядом на узком диване, положила ладонь ему на руку. Погладила. Лицо у неё было бледное, и подведённые ресницы дрожали.

— Тёма, тише. Ну тише, пожалуйста.

— Да я тихо! — Артём фыркнул, но руку из-под её ладони не убрал. — Я просто говорю…

Голос у него тоже дрожал. От страха.

Главврач Кобрук стояла у окна. Она смотрела через стекло во внутренний двор ЗАГСа, и её лицо было неподвижным.

— Как ни крути, — произнесла она негромко, не оборачиваясь, — от появления Серебряного ничего хорошего не жди. Если Магистр Канцелярии появляется лично, в таком виде… значит, запахло большой кровью.

Мышкин, стоявший рядом, мрачно кивнул. Анна Витальевна отвернулась от окна. Лицо у неё было непривычно серым.

В самом дальнем углу, у книжного стеллажа со свадебными альбомами, сидел Денис Грач.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. До этой минуты он не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел в одну точку.

Тарасов, в третий раз обойдя комнату по периметру, остановился у его кресла.

— Грач, ты живой?

Денис поднял голову.

И заговорил.

Голос у него был тихий, очень спокойный. Без эмоций.

— Что бы сейчас ни сказал Серебряный Разумовскому, — произнёс Грач, — вы все здесь самые близкие Илье люди.

Пауза.

В комнате стало очень тихо. Семён замер у стены. Артём медленно повернул голову. Кобрук от окна перевела взгляд на угол с креслом.

— И если ему потребуется помощь, — продолжил Грач, его глаза медленно, по очереди прошлись по лицам, — вы поможете.

Никто не ответил.

Это было утверждение. Грач сказал то, чего в этой комнате не сказал бы никто другой. Потому, что у других была эмпатия, и эмпатия мешала формулировать жёстко.

У Грача эмпатии не было. У него была функция.

И функция эта сейчас работала на Илью Разумовского.

Тарасов первым нашёлся. Тяжело, по-мужски кивнул один раз. Зиновьева, стоявшая у двери, кивнула следом. Лицо у неё было сосредоточенное, отчуждённое. Она думала о чём-то своём, но кивок её был твёрдый.

Шаповалов, кивнул третьим. И положил ладонь на плечо сыну. Денис от прикосновения едва заметно дрогнул, но не отстранился.

Кобрук от окна. Мышкин рядом с ней. Семён у стены. Артём с Кристиной на диванчике. Ордынская, кивнула, не поднимая глаз. Коровин кивнул, и его лицо означало готовность. Никто не сказал ни слова.

Они просто кивнули, по очереди.

И каждый из них, за этот один свадебный день, перешёл из режима «гость на торжестве» в тот режим, который у медиков есть всегда, в любой момент. Это был режим войны.

Кабинет заведующей ЗАГСом оказался огромным.

Я переступил порог и сразу почувствовал, как в нос мне ударил особый запах казённого помещения. Я сглотнул. Горло пересохло, и слюна прошла трудно.

Сама заведующая, надо отдать ей должное, исчезла из своего кабинета моментально. Видимо, ей хватило одного взгляда на Серебряного, чтобы понять, что сейчас лучше пойти попить чаю в другой части здания. Час. Или два.

Я обвёл взглядом обстановку. Низкий журнальный столик в центре, два диванчика напротив и огромный рабочий стол заведующей.

Мы с Никой сели на один диванчик. Серебряный опустился на второй, напротив. Между нами оказался журнальный столик с графином воды и стопкой свадебных журналов.

Я смог наконец рассмотреть его вблизи.

То, что показалось мне страшным от дверей холла, вблизи оказалось ещё страшнее. Плащ серого тонкого сукна, всегда у Серебряного безупречный, теперь покрывала тонкая дорожная пыль.

Я профессиональным взглядом оценил ссадину на скуле. Свежая, часов десять-двенадцать, поверхностная, без шва, обработанная второпях каким-то антисептиком, оставившим жёлтое пятно на коже. И главное, лицо. Землисто-серое, с заострёнными скулами и провалившимися глазами.

Но взгляд.

Взгляд у него остался прежний. Острый и спокойный. Внутри этого вымотанного человека сидел всё тот же Магистр-менталист, способный за десять минут перебрать любую ментальную защиту в чьем-нибудь мозгу.

На моём правом плече шевельнулся Фырк.

В материальной форме, видимый. После материализации в холле он оставался видимым. Команда уже привыкла, а Серебряному наша конспирация была без надобности. Бурундук сидел на моём плече прижавшись к шее. Шерсть у него ещё стояла дыбом.

— Двуногий, — мысленно сказал он мне, — этот лысый пахнет кровью. Чужой. И ещё чем-то горелым. Будь начеку.

— Я в курсе, — мысленно ответил я. — Сиди тихо.

Серебряный коротко кивнул фамильяру. Признание факта присутствия. Фырк фыркнул, но больше ничего не сказал.

Ника сжала мою левую руку.