Центральный венозный катетер в яремной вене — три порта, три цветных колпачка, три тонких шланга, уходящих к капельницам. Артериальная линия в лучевой артерии для постоянного мониторинга давления.

Датчик сатурации на указательном пальце левой руки, красный огонёк которого мигал в такт пульсу. Назогастральный зонд в носу — для питания. Мочевой катетер — для отвода жидкости.

Стандартный набор. Стандартная конфигурация. Я видел такое тысячи раз.

И каждый раз это напоминало мне о хрупкости человеческого тела и о том, как легко механизм ломается. Очень много усилий требуется, чтобы поддержать его работу, когда собственные силы иссякли.

Но не это привлекло моё внимание. Не провода и не трубки.

Я смотрел на её лицо.

Одутловатое, опухшее, словно кто-то накачал его водой изнутри. Веки отёкшие, полуопущенные — даже сквозь сон было видно, что глаза запали. Кожа серовато-жёлтая, с каким-то восковым отливом, как у манекена или покойника. Морщины на лбу и щеках казались глубже, чем должны были быть, — как трещины в пересохшей земле.

Волосы — редкие, тусклые, неопределённого цвета между серым и бурым — разметались по подушке спутанными прядями. Когда-то, наверное, они были густыми и красивыми. Наверное, эта женщина заплетала их в косу или укладывала в причёску. Когда-то давно.

Руки лежали поверх одеяла — тонкие, костлявые, с вздувшимися венами и пигментными пятнами. Пальцы были слегка согнуты, словно она что-то держала во сне. Что-то невидимое. Что-то важное.

Я подошёл к монитору и проверил показатели. Автоматически, не задумываясь — привычка, въевшаяся в кровь за годы работы.

Давление — девяносто на шестьдесят. Низковато, но стабильно. Для её состояния — почти норма.

Пульс — пятьдесят два удара в минуту. Брадикардия. Сердце бьётся медленнее, чем должно.

Сатурация — девяносто четыре процента на аппарате ИВЛ. Кислород поступает, лёгкие работают. Пока работают.

Температура — тридцать пять и три. Гипотермия. Тело холоднее, чем положено.

— Ну? — голос Грача прозвучал резко, нетерпеливо. Он остановился у изножья кровати и смотрел на пациентку с выражением брезгливого равнодушия. — Я здесь. Что дальше?

Я не торопился с ответом.

Вместо этого я обошёл кровать, встал с другой стороны. Посмотрел на Настасью Андреевну под другим углом.

— Денис, — я повернулся к Грачу, — ты ведь читал историю болезни?

— Разумеется, — он скрестил руки на груди. Защитная поза. Неосознанная попытка отгородиться. — Это моя работа — читать истории болезни. В отличие от некоторых.

— И на основании чего ты сделал вывод о терминальной стадии?

Он фыркнул. Презрительно, высокомерно, с видом человека, которого спросили о чём-то настолько очевидном, что сам вопрос кажется оскорблением.

— На основании клинической картины, разумеется. Или ты думаешь, я пальцем в небо тычу? — он кивнул в сторону кровати. — Взгляни на неё, Разумовский. Просто взгляни. Это же классика. Учебник. Хрестоматия.

Он начал загибать пальцы, перечисляя:

— Одутловатость лица — раз. Периферические отёки — два. Спутанность сознания при поступлении, полная дезориентация — три. Заторможенность, сонливость — четыре. Плюс социальный анамнез — бездомная, без документов, неизвестно сколько времени на улице. Очевидно, злоупотребляла алкоголем, очевидно, не следила за здоровьем, очевидно, не получала никакой медицинской помощи.

Он развёл руками, словно говоря: «Ну что тут ещё объяснять?»

— Алкогольная энцефалопатия в терминальной стадии. Необратимые изменения мозга. Деменция. Классическая картина. Любой студент третьего курса поставил бы такой диагноз.

Я кивнул. Медленно, задумчиво, словно соглашаясь с его словами.

— Логично, — сказал я. — Для фельдшера скорой помощи, который видит пациента первые пять минут в карете, в условиях недостаточного освещения и дефицита времени — вполне достаточное обоснование. Я бы даже сказал — блестящее обоснование. Быстрая оценка, быстрое решение. Иногда именно это спасает жизни.

Грач прищурился. Он почуял подвох — это было видно по тому, как напряглись его плечи, как дёрнулся уголок рта.

— К чему ты ведёшь?

— К тому, что ты не фельдшер скорой, Денис. Ты — лекарь. Ты ищешь истину. И проверяешь тех, кто ошибается. Ты выносишь приговоры.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Почему ты не посмотрел глубже?

— Куда глубже? — он развёл руками, и в его голосе зазвенело раздражение. — Всё очевидно. Внешний вид. Анамнез. Клиника. Социальный статус. Что ещё нужно? Рентген черепа, чтобы убедиться, что мозг на месте?

— Анализы.

Я достал из кармана халата планшет. Стандартный планшет Муромской больницы, на котором были открыты результаты лабораторных исследований. Протянул ему.

— Читай.

Грач взял планшет с видом человека, которому предлагают посмотреть на карточный фокус, заранее зная, что это обман. Он был уверен, что ничего интересного там не найдёт. Как будто это очередная попытка затянуть время и отвлечь внимание, чтобы увести разговор в сторону.

Он ошибался.

Его глаза начали скользить по строчкам. Сначала быстро, небрежно — как читают что-то неважное. Потом медленнее. Потом совсем медленно.

Я видел, как меняется выражение его лица. Его самодовольная усмешка исчезала и появлялось недоумение. А затем недоумение сменилось чем-то похожим на тревогу.

— Вслух, пожалуйста, — попросил я. — Для протокола. Ты же любишь, когда всё по протоколу?

Он бросил на меня злой взгляд, но подчинился.

— Холестерин общий… — голос дрогнул, едва заметно, на долю секунды, но я это услышал, — одиннадцать и семь ммоль на литр.

— Норма — до пяти и двух. Превышение более чем в два раза. Продолжай.

— Натрий… — он сглотнул, — сто девятнадцать ммоль на литр.

— Норма — от ста тридцати шести до ста сорока пяти. Критическая гипонатриемия. При таком уровне натрия возможны судороги, кома, отёк мозга. Ещё.

— Креатинфосфокиназа… — он замолчал. Уставился на цифру, словно не веря своим глазам.

— Сколько?

— Восемьсот сорок единиц на литр.

— При норме до ста семидесяти. Превышение почти в пять раз. Что это тебе говорит, Денис?

Он молчал. Планшет в его руках мелко подрагивал. Едва заметно, но я видел. И Фырк видел.

— Двуногий, — голос фамильяра звенел от возбуждения, — он плывёт. Он реально плывёт. Ещё немного и потонет.

— Не торопимся. Пусть сам осознает.

— Это не картина алкогольной энцефалопатии, — сказал я, забирая планшет и кладя его на тумбочку рядом с кроватью. — У хронических алкоголиков холестерин обычно снижен — печень не справляется с его синтезом. Натрий может быть понижен, но не настолько критично — обычно это связано с острым отравлением, а не с хронической патологией. А КФК… креатинфосфокиназа повышается при распаде мышечной ткани. Миопатия. Разрушение мышц. Это не характерно для простого алкоголизма, Денис. Совсем не характерно.

— Это… — он начал, но я не дал ему договорить.

— Подойди сюда.

Я указал на кровать. На место рядом с изголовьем, где лежала рука Настасьи Андреевны.

Грач не двинулся с места. Стоял, вцепившись в изножье кровати, словно это был спасательный круг.

— Подойди, — повторил я. Жёстче и настойчивее. — Или ты боишься?

Это сработало. Всегда срабатывает. Никто не хочет признавать, что боится. Особенно такие люди, как Грач.

Он шагнул вперёд. Медленно, неохотно, сжав челюсти так, что желваки заходили под кожей. Встал рядом со мной, глядя на пациентку сверху вниз.

Я взял руку Настасьи Андреевны. Осторожно, бережно, как берут что-то хрупкое и ценное. Её пальцы были холодными — холоднее, чем должны быть у живого человека. Почти ледяными.

— Потрогай.

— Зачем?

— Потрогай кожу. Ты же диагност, Денис. Ты же умеешь ставить диагнозы. Лучший выпускник своего курса, гордость Владимирской академии, надежда российской медицины. Покажи мне свои навыки. Диагностируй.