По его умению разбираться в людях и его вере в то, что «хороший лекарь важнее хорошего протокола».

И когда дело будет закрыто, а виновные будут наказаны. Отец увидит, как рушатся карьеры его любимчиков и горят их мечты, как превращается в пыль всё, во что они верили…

Денис не знал, что именно он почувствует в этот момент. Удовлетворение? Торжество? Радость победителя?

Неважно. Главное — сделать. Главное — победить и доказать.

А что будет потом… потом разберёмся.

Стук в дверь прервал его размышления.

Три коротких удара. Уверенных, но не наглых.

Денис быстро убрал рапорт в папку, спрятал папку в ящик стола. Придал лицу выражение скучающего равнодушия — маску, которую он носил так часто, что она почти срослась с кожей. Откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Разумовский.

Денис готовился ко многому. Продумал десятки сценариев, сотни вариантов развития событий, тысячи возможных реплик и ответов на них.

Он ждал агрессии. Криков. Угроз. «Я тебя уничтожу». «Ты за это ответишь». «Ты не знаешь, с кем связался». Стандартный набор человека, загнанного в угол. Денис знал, как отвечать на такое. Холодно, спокойно, с лёгкой насмешкой. Дать противнику выплеснуть эмоции, а потом добить фактами.

Или наоборот — мольбы. Попытки договориться. «Давай решим это по-хорошему». «Что тебе нужно?». «Назови свою цену». Тоже стандартный набор, только для другого типа людей. Денис знал, как отвечать и на такое. С показным сочувствием, которое ничего не значило.

Но Разумовский не кричал и не молил.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Дениса с выражением… с каким выражением? Денис не мог его определить. Не агрессия, не страх, не отчаяние. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

Разумовский выглядел спокойным.

Не напряжённо-спокойным, как человек, который сдерживает эмоции из последних сил. А просто спокойным. Расслабленным. Как человек, который пришёл обсудить погоду или расписание дежурств. Как человек, у которого нет ни единой проблемы в жизни.

Это было… странно. Неправильно. И… тревожно.

— Денис Александрович, — Разумовский кивнул с вежливостью, которая показалась Денису почти оскорбительной. — Не помешал?

— Чего тебе?

Грубо. Слишком грубо. Денис мысленно выругался. Нельзя показывать, что противник его беспокоит. Нельзя давать ему это преимущество.

Но Разумовский, похоже, не заметил грубости. Или сделал вид, что не заметил.

— Хотел попросить об услуге, — сказал он всё тем же спокойным, ровным голосом.

Вот оно. Сейчас начнётся. Сейчас посыплются предложения, обещания, посулы. «Давай договоримся». «Я могу быть полезен». «У меня есть связи».

Денис приготовился к отказу. Приготовился насладиться разочарованием в глазах противника.

— Какой именно?

— Перед тем как ты отправишь жалобу в Гильдию, — Разумовский чуть наклонил голову, — я бы хотел провести финальное освидетельствование пациентки. С твоим участием, разумеется. Как аудитора.

Денис моргнул.

Это было… неожиданно. Это было не по сценарию. Это было…

— Зачем? — спросил он, не сумев скрыть удивления.

— Протокол, — Разумовский пожал плечами. — Финальный осмотр пациента в присутствии аудитора перед закрытием дела. Стандартная процедура. Ты же любишь, когда всё по правилам?

Денис не нашёлся с ответом. В словах Разумовского была логика. Раздражающая, неудобная, но неопровержимая логика.

И тогда он понял.

Разумовский хочет привести его к койке умирающей старухи. Показать бедную больную женщину, измученную болезнью и судьбой. Рассказать душещипательную историю о том, как она попала на улицу, как страдала и мечтала о помощи. Попытаться надавить на жалость, разбудить совесть, вызвать сочувствие.

Наивно.

Денис позволил себе усмехнуться. Не широко, но достаточно, чтобы Разумовский понял: его манёвр раскрыт.

— Хочешь, чтобы я прослезился над её подушкой? — спросил Денис, не скрывая насмешки. — Проникся состраданием и передумал?

— Хочу, чтобы всё было по протоколу, — Разумовский снова пожал плечами. — Ты же сам говоришь: документы должны быть безупречны. Финальный осмотр — часть процедуры. Если его не будет, кто-нибудь может придраться.

Денис помедлил.

Ловушка, возможно. Даже наверняка. Разумовский что-то задумал, это очевидно. Но что именно?

Показать умирающую старуху? Бессмысленно. Денис видел достаточно умирающих, чтобы выработать иммунитет. Они его не трогали. Не волновали. Были просто… объектами. Единицами статистики. Пунктами в отчётах.

Попытаться что-то подстроить? Сфальсифицировать документы? Изменить историю болезни? Глупо. Денис уже сделал копии всех бумаг. Любая фальсификация будет мгновенно раскрыта.

Тогда что?

Денис не знал. И это его раздражало. Он привык контролировать ситуацию. Привык видеть на три хода вперёд. Привык знать, что задумал противник, ещё до того, как тот сам это осознал.

Но сейчас… сейчас он не понимал. И это было неприятно.

Впрочем, какая разница? Пусть Разумовский думает, что его план работает. Пусть ведёт к этой старухе, показывает, рассказывает. Денис посмотрит, послушает, покивает — и уйдёт. Ничего не изменится. Факты останутся фактами.

А потом, когда Разумовский поймёт, что его манёвр провалился и в его глазах появится разочарование с отчаянием — вот тогда Денис насладится моментом. По-настоящему насладится.

— Ладно, — он встал, демонстративно отряхивая халат. — Пойдём посмотрим на твою подопечную. Но предупреждаю сразу: никакие слёзы и причитания не изменят фактов. Закон есть закон.

— Разумеется, — кивнул Разумовский. — Закон есть закон.

И в этом согласии Денису послышалось что-то странное. Какой-то подтекст. Как будто нотка не вписывалась в общую мелодию.

Но он отмахнулся от этого ощущения и двинулся к двери.

Что бы там ни задумал Разумовский — это не сработает.

Факты на стороне Дениса. Документы на его стороне. Закон на его стороне.

А против этого бессильны любые фокусы.

Палата интенсивной терапии встретила нас привычной симфонией звуков.

Писк кардиомонитора — размеренный, монотонный, как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни. Шипение аппарата ИВЛ — вдох, пауза, выдох, вдох, пауза, выдох — механическое дыхание, заменяющее человеческое. Тихое гудение инфузоматов, капля за каплей вливающих в вены лекарства. Где-то в углу журчала вода в увлажнителе воздуха. Под потолком едва слышно гудели лампы.

Я остановился у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку. Шторы были задёрнуты, потому что яркий свет вреден для пациентов в таком состоянии. И только настольная лампа у поста медсестры давала тусклое, желтоватое освещение.

Грач вошёл следом. Я слышал, как он морщит нос, а его шаги замедляются. Ему здесь не нравилось. Это было видно по всему — по напряжённым плечам, поджатым губам и по тому, как он старался дышать ртом, а не носом.

Забавно. Человек, который строит карьеру в медицине не выносит запаха реанимации.

Впрочем, чему удивляться? Грач давно перестал быть лекарем.

— Двуногий, — голос Фырка раздался в моей голове. Фамильяр материализовался на спинке ближайшей кровати. Его синяя шёрстка топорщилась, хвост нервно подрагивал. — Он трусит. Пытается скрыть, но я вижу. Аура дёргается, как у кота перед прыжком. Или как у мыши перед тем, как её съедят.

Интересно. Значит, не так уж он уверен в себе, как хочет показать.

Хорошо. Очень хорошо.

Настасья Андреевна лежала на кровати в дальнем углу палаты. Третья койка от окна, возле поста наблюдения. Стандартное место для самых тяжёлых, чтобы медсестра могла следить, не вставая с кресла.

Я подошёл ближе, и с каждым шагом картина становилась всё отчётливее.

Она была опутана проводами и трубками, как муха паутиной. Интубационная трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам — белая полоска на серой коже, словно кто-то грубо заклеил ей рот, чтобы не кричала.