— Что же для меня самое неприятное? — поинтересовался обер-лейтенант.

— Заткнись и ступай вперед, — прорычал первый. — Дернешься, завалим, как собаку…

У входа в подворотню остановился черный «Опель-кадет». Штольца обыскали, затолкали в салон, накинув на голову мешок. Руки сковали наручниками. Проделано это было настолько быстро и ловко, что оперативник понял, что имеет дело с профессионалами.

Скорее всего, с гестаповцами. Автомобильчик рванул с места, визжа покрышками. Судя по тому, как его мотало из стороны в сторону, «Опель-кадет» петлял по улицам, вероятно для того, чтобы оторваться от возможных преследователей.

Примерно, через час автомобиль остановился. Обер-лейтенанта вытащили из салона и куда-то повели. При этом, снова петляли. Раздался скрип чего-то деревянного, затем хлопнула дверь. Наконец-то с головы оперативника сдернули мешок.

Проморгавшись, Штольц увидел, что находится в комнате, где не было окон. Под потолком тускло светила единственная лампочка без абажура. Прямо под нею стоял стул, чуть поодаль в полумраке виднелся стол, за которым сидел человек в штатском.

— Присаживайтесь, обер-лейтенант, — сказал он спокойно, почти дружелюбно. — Времени у нас немного, а поговорить нужно.

Оперативник сел, стараясь не выдавать волнения. Скорее всего, Вольф решил устроить ему решающую проверку. Поэтому стоит быть максимально внимательным. Одна ошибка, и его не выпустят отсюда живым. Он поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее.

— Я мог бы спросить, зачем вы меня сюда привезли, — проговорил он, — но полагаю, вы сами расскажете.

— Вы умны, — признал допрашивающий. — Мне это нравится. Я майор Вайс, инспекция по особым поручениям. Нас интересует ваша деятельность в Абвере, а конкретнее — контакты с лицами, которые могли бы быть связаны с иностранными разведками.

Это была ложь. Никакой инспекции по особым поручениям не существовало, и этот «майор Вайс» прекрасно понимает, что допрашиваемый это знает. Выходит, это игра преследует какую-то цель.

— Мне скрывать нечего, — сказал Штольц. — Во всех своих действиях я отчитывался перед начальством. Все контакты осуществлялись через официальные каналы.

— Как и ваша встреча в кафе сегодня? — спросил «Вайс», глядя на него в упор. — Она тоже официальная?

— Это была частная встреча, — сказал он. — Эта женщина мать моего товарища, погибшего на войне. Я передал ей его письма ко мне. Никаких секретов.

Один из бывших гестаповцев, схвативших обер-лейтенанта и сейчас молчаливо маячивших за его спиной, подошел к столу, вынул из кармана пальто конверт, изъятый у задержанного и положил перед допрашивающим. Тот вынул из него купюры.

— А взамен мать, погибшего за Родину солдата, вручила вам деньги, — заметил «Вайс».

— Возможно, это выглядит предосудительно, — проговорил Штольц, — но я работаю за деньги.

Допрашивающий помолчал, постучал пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он неожиданно мягко. — Я склонен поверить вам. Тем более что у меня есть еще одно дело к вам. Вольф просил передать, что у него для вас новое задание, но прежде чем дать его вам, он должен быть уверен в вас. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не понимаю, — отрезал обер-лейтенант. — О каком Вольфе вы говорите?

«Вайс» нахмурился, принялся суетливо засовывать деньги обратно в конверт. Некоторое время в помещении было слышно только шуршание купюр. Наконец, допрашивающий раздраженно швырнул конверт на стол.

— Тогда вот что, любезный, — проговорил «Вайс», вынимая из внутреннего кармана фотографию. — Вы знаете этого человека?

Его напарник взял ее и поднес к лицу Штольца. Тот внимательно всмотрелся в изображение. На снимке был мужчина в форме офицера вермахта, в чине капитана, на левой щеке у него была родинка.

— Знаю. Это капитан Штейнер, — без запинки ответил Штольц. — Мы служили вместе в сороковом. Потом он служил в штабе у Рундштедта.

— И тогда же он перешел на сторону русских, — сказал допрашивающий, не повышая голоса. — Тому есть доказательства. Вам нужно встретиться с ним, втереться в доверие, подтвердить его предательство или опровергнуть. Если он предатель — вы должны найти способ, как это доказать.

Второй напарник «Вайса» снял с оперативника наручники, а первый сунул ему фотографию. Штольц повертел ее в руках. Штейнер предатель? Да нет, просто вовремя понял, что нацистский рейх обречен.

— Где мне его найти? — спросил он.

— Он здесь, в Берлине, — сказал допрашивающий, поднимаясь из-за стола. — Работает в народной полиции. Остальное выясните самостоятельно.

— В таком случае, я пойду, — ответил Штольц, вставая.

Напарники «Вайса» напряглись, но тот покачал головой, давая понять, что все в порядке. Обер-лейтенант подошел к столу, забрал конверт с деньгами и вместе с фотографией Штейнера спрятал в карман.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 1 марта 1942 года.

Кабинет в штабе Оккупационных сил РККА в Германии был залит ярким светом настольной лампы. Ветер с Балтики гнал по улицам Берлина серые клочья тумана. За окнами моросил холодный мартовский дождь, перемежающийся мокрым снегом.

— Войдите, — сказал я, когда в дверь постучали.

Это оказался Грибник, начальник особого оперативного отдела. Он был в шинели, с фуражкой в руках, на плечах блестели капли дождя. Видимо, только что вернулся с очередного оперативного мероприятия.

— Товарищ маршал, вызывали?

— Да, — сказал я, отложив бумаги и указал на стул напротив. — Садитесь, товарищ Грибник. Есть разговор.

Он снял шинель и повесил ее на вешалку, сделанную из оленьих рогов, туда же пристроил и фуражку. Я его не торопил. Напротив, велел Трофимову немедленно принести чаю. И только когда старший майор госбезопасности сделал пару глотков, я заговорил:

— Помните наш разговор о Ровецком, — начал я.

— О бригадном генерале Ровецком, — переспросил Грибник, — который оказался британским агентом?

— О нем, — кивнул я. — У меня созрел план, как нам его использовать.

Грибник отставил стакан с недопитым чаем, выпрямился.

— Слушаю вас, товарищ командующий!

Я тоже сделал несколько глотков и отодвинул от себя стакан. Мартовский дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. В кабинете повисла тишина, только слышно было, как гудит вентилятор, нагнетая воздух теплый воздух от батарей центрального отопления.

— Итак, Стефан Ровецкий, бригадный генерал, — медленно проговорил я. — Командир 3-й пехотной бригады Войска Польского. Воевал за Варшаву, потом за Берлин. Имеет награды.

— Так точно, товарищ маршал, — подтвердил старший майор госбезопасности. — Проверенный боевой офицер, но имеет контакты со шведами, а через них — с британцами.

— Вы уверены, что он работает на них? — спросил я, вставая из-за стола и подходя к окну. — Или это были просто старые связи, которые он поддерживал по инерции?

— Прямых доказательств передачи секретной информации у нас нет, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Однако сам факт контактов с сотрудниками шведского посольства, особенно после того, как мы начали формировать новые польские вооруженные силы, настораживает.

Я стоял у окна, глядя на серое небо и мокрые крыши Берлина. Вспоминал польских офицеров, с которыми встречался после взятия Варшавы. Многие из них смотрели на нас с надеждой и одновременно с настороженностью.

Они помнили 1939 год, когда их бросили западные союзники, и не знали, чего ждать от нас. А главное, в этой версии истории ни Армия Крайова ни Армия Людова, как противоборствующие стороны, не успели сформироваться.

— Ровецкий — патриот, — сказал я, поворачиваясь к Грибнику. — В этом я не сомневаюсь. Он воевал за свою страну, когда другие бежали или сдавались. Вот только патриотизм бывает разным. Один готов бороться за независимость любой ценой, другой — искать хозяев, где только можно.