Гаранин. Человек, который считает Бореньку овощем. Человек, который уверен, что бороться бесполезно. Человек, который будет просто поддерживать витальные функции, пока семья не согласится отключить аппаратуру.

Я спас человека. Я вытащил его с того света.

А теперь мне не давали закончить свою работу.

Я сидел в кресле, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, протеста, желания вскочить и начать доказывать свою правоту.

Но в тот момент, когда я уже открыл рот, чтобы возразить, я поймал взгляд Анны Витальевны.

Это был быстрый взгляд, почти незаметный. Человек, не привыкший читать людей, не обратил бы на него внимания. Но я провёл достаточно времени в операционных и реанимациях, чтобы научиться понимать невербальные сигналы.

И в этом взгляде я прочитал не приказ начальника подчинённому, а просьбу союзника. «Подыграй мне. Не создавай проблем сейчас. Доверься».

Я закрыл рот и едва уловимо кивнул.

— Как прикажете, Анна Витальевна, — произнёс я ровным голосом, стараясь, чтобы моё лицо не выдало бурю эмоций, которая бушевала внутри.

Капитан Лапин, который всё это время напряжённо наблюдал за мной, словно ожидая взрыва, заметно расслабился. Его плечи опустились, морщины на лбу разгладились.

Он явно был доволен тем, что формальности соблюдены, что закон торжествует, что никому не придётся составлять протоколы о неповиновении должностному лицу или ещё какую-нибудь бюрократическую ерунду.

— Ну вот и славно, — он поднялся с кресла и одёрнул китель. — Я рад, что мы все понимаем друг друга. Мастер Разумовский, Анна Витальевна, не буду больше отнимать ваше время.

Он направился к двери, но на полпути остановился и обернулся ко мне. Потом подошёл ближе и заговорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы Кобрук не слышала.

— Держись, лекарь. Лично я ни на секунду не сомневаюсь, что ты сделал всё правильно. Я видел, как ты качал этого мужика в полицейской машине. Видел твои глаза. Так не смотрят люди, которые хотят кому-то навредить. Но… — он развёл руками, — бумага есть бумага. Заявление есть заявление. Мне нужно провести расследование, опросить свидетелей, собрать доказательства. Просто дай нам время разобраться. Неделю, может, две. И всё встанет на свои места.

Он протянул мне руку, и я пожал её. Крепкое, честное рукопожатие человека, который делает свою работу, даже если она ему не нравится.

— Удачи, капитан, — сказал я.

— И тебе, лекарь. И тебе.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Несколько секунд после ухода Лапина мы с Кобрук сидели в полной тишине. Потом она с шумом выдохнула, откинулась в кресле и полезла в ящик стола. Достала пачку сигарет и зажигалку.

— Не возражаешь? — спросила она, уже прикуривая.

Я покачал головой. Формально курить в кабинете было запрещено, но кто я такой, чтобы указывать главврачу, что ей делать в собственном кабинете? Тем более когда вытаскивали Шаповалова, она тут уже все прокурила.

Она затянулась глубоко, с видимым наслаждением, и выпустила струю дыма в потолок. Её лицо разом постарело лет на десять. Только сейчас я заметил, насколько она устала.

Тёмные круги под глазами, мелкие морщинки в уголках губ, седые пряди в тщательно уложенных волосах. Должность главврача съедала её изнутри, день за днём, кризис за кризисом.

— Спасибо, Илья, — сказала она наконец. — Спасибо, что не стал устраивать сцен. Этот капитан Лапин, он в целом порядочный мужик, я наводила справки. Но зануда, каких поискать. Всё утро зудел над ухом. «Отстраните его, Анна Витальевна, по закону положено. Если не отстраните, я буду вынужден доложить прокурору о соучастии в сокрытии правонарушения», — она передразнила его голос. По тембру получилось довольно похоже. — У меня просто не было выбора, понимаешь? Заявление от жены пострадавшего, жалоба от заведующего отделением. Это формальный повод для прокурорской проверки всей больницы. А у нас и так хватает скелетов в шкафах, поверь мне.

Я слушал и смотрел на неё, пытаясь понять, что она на самом деле думает. С одной стороны, она была моим союзником. Она верила мне, она хотела, чтобы я продолжал работу. С другой стороны, она была бюрократом до мозга костей. Её первая реакция на любую проблему была не «как решить», а «как защитить систему». Как защитить больницу, свою должность, свою репутацию.

Но в данном случае наши интересы совпадали. И это было главное.

— Но ты же не оставишь этого Жорина? — Кобрук затушила сигарету в пепельнице и посмотрела на меня с выражением надежды, почти мольбы. — Гаранин уже всем уши прожужжал, что шансов нет, что это овощ, что нужно отключать аппаратуру и не тратить ресурсы. А мне трупы в статистике не нужны, Илья. Особенно такие скандальные, попавшие под взор полицейских.

— Сделаю всё, что смогу, — ответил я спокойно. — Вот только есть одна небольшая проблема. Вы меня отстранили. Только что.

Кобрук хмыкнула и откинулась в кресле.

— Ой, не начинай, — отмахнулась она. — Сам все прекрасно понимаешь, шутник. Я верю, ты найдёшь выход. Ты всегда находишь. Недаром тебя уже полгорода называет «чудо-лекарем».

Я задумался.

В голове уже складывался план, рискованный, но выполнимый. Формально я отстранён от ведения пациента. И по бумагам не имею права назначать лечение, проводить процедуры, принимать решения. Но это ведь только по бумагам. Их можно и обойти, если найти правильного человека.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Вот что мы сделаем. Официально лечащим лекарем Жорина будет адепт Семён Величко. Вы его назначите. А я… я буду его консультировать. Очень подробно и очень детально консультировать. По каждому вопросу.

Кобрук нахмурилась и затушила сигарету.

— Величко? Ординатор? Илья, ты же понимаешь, что это огромный риск? Он же ещё совсем зелёный. Хомяк, как вы их там у себя называете. Толком ничего не умеет, опыта ноль. Они тут конечно хорошо себя показывали без Шаповалова. Но тут случай безнадежный. Он не справится с такой ответственностью. А если что-то пойдёт не так, если пациент умрёт…

— Он справится, — перебил я её. — Я в него верю. Он толковый, он учится быстро, и у него есть главное. Он хочет спасать людей, а не прикрывать свою задницу бумажками. Таких сейчас мало.

— А если Гаранин…

— Гаранин может жаловаться сколько угодно. Формально всё будет чисто. Лечащий лекарь принимает решения, я всего лишь консультирую. Консультации не запрещены никакими приказами.

Кобрук помолчала, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнула.

— Ладно. Допустим, это может сработать. Но учти, Илья, если что-то пойдёт не так, я тебя прикрывать не смогу. Официально я ничего не знаю ни о каких «консультациях». Мы этого разговора не вели.

— Понял.

Я уже собирался встать и уйти, но вспомнил ещё об одной проблеме. Проблеме, которая была для меня даже важнее, чем Боренька в коме.

— Анна Витальевна, есть ещё один вопрос. Личный, но связанный с работой.

Она подняла бровь и кивнула, давая понять, что слушает.

— Вероника Орлова. Фельдшер скорой. И её отец. Они сейчас в психиатрическом отделении, под седацией. У них… магическое воздействие на разум. Ментальные паразиты. Мне нужен специалист, чтобы их удалить.

— Паразиты? — Кобрук нахмурилась. — Это серьёзно. Кто их поставил? Почему?

— Пока не знаю. Капитан Мышкин расследует этот момент, он мне очень помогает. Но сначала нужно их вытащить.

— А что твой Серебряный? Который проверку устраивал. Он же вроде магистр в этих делах, разве нет? Я читала, что он чуть ли не лучший менталист в Импери, особенно в западных губерниях.

— Недоступен, — я покачал головой. — Срочное дело в столице, дела государственной важности. Вернётся не раньше чем через неделю.

— Плохо, — Кобрук потёрла виски. — Неделя это много. Если воздействие сильное, за неделю от человека может ничего не остаться.

— Именно поэтому мне нужен другой специалист. Здесь, в Муроме. Есть один человек… Некто Шпак.