Реакция Кобрук была мгновенной и красноречивой. Она поморщилась так, словно я предложил ей съесть лимон целиком.

— Леонид Шпак? Знаю такого. Опытный менталист, это правда. Один из лучших в области, если не считать Серебряного. Говорят, он даже в столице практиковал когда-то, в каком-то закрытом ведомстве. Но характер… — она покачала головой. — Мерзкий. Жадный до безобразия, берёт втридорога и ни копейки не уступит. Высокомерный, считает себя гением, а всех остальных идиотами. Себе на уме, никогда не знаешь, что у него в голове. Связываться с ним — то ещё удовольствие. Половина коллег в городе с ним не разговаривает после какой-нибудь ссоры. Причем по его ж причине.

— Мне не нужно с ним дружить, — сказал я. — Только консультация. Мне нужно понять принцип работы паразита, его структуру, слабые места. Удалять я буду сам.

— Сам? — Кобрук посмотрела на меня с удивлением. — Ты же не менталист, Илья. Это совсем другая школа, другие техники.

— Я знаю. Но у меня нет выбора. Это Вероника.

Что-то в моём голосе, видимо, убедило её лучше любых аргументов. Она помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Раз такое дело… Вероника — наш сотрудник, ценный фельдшер. Её все знают и уважают. Больница своих не бросает, так ведь? Я сама ему позвоню и «приглашу» приехать сюда. Очень настойчиво приглашу. От моего приглашения он не откажется, даже при всём своём паршивом характере. Ему ведь тоже нужны связи, рекомендации, доступ к пациентам. А я могу как дать, так и отнять.

— Спасибо, Анна Витальевна.

— Не благодари пока, — она снова потянулась за сигаретой. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Я вышел из кабинета Кобрук и направился в сторону психиатрического отделения. Мне нужно было увидеть Веронику, убедиться, что с ней всё в порядке. Ну, насколько может быть «в порядке» человек с ментальным паразитом в голове.

Я не прошёл и половины коридора, когда навстречу мне буквально выскочил запыхавшийся Бессонов. Его халат был расстёгнут, волосы растрёпаны, а на лице застыло выражение человека, который только что увидел что-то очень неприятное.

— Илья Григорьевич! — он схватил меня за рукав, тяжело дыша. — Слава богу, я вас нашёл! Бежал по всей больнице!

— Что случилось?

— Они очнулись! — Бессонов говорил быстро, сбивчиво, глотая окончания слов. — Час назад, может, полтора. И это был… это был кошмар, Илья Григорьевич. Я такого никогда не видел за всю свою практику.

Я почувствовал, как внутри немного сжимается холодный узел тревоги.

— Рассказывай. Подробно.

— Оба очнулись практически одновременно. Буквально с разницей в несколько секунд. Сначала отец, потом Вероника. И сразу… сразу началось. Они начали кричать. Биться. Пытались выломать дверь, хотя та заперта на магический замок. Отец орал про колдунов, про заговор, про то, что его хотят убить. А Вероника…

Он замялся, и я видел, как ему трудно продолжать.

— Что Вероника?

— Она звала вас. По имени. Кричала: «Это всё Разумовский! Он виноват! Он колдун! Он нас проклял!» Снова и снова, как заведённая. И при этом… — Бессонов передёрнулся, — в их действиях была какая-то слаженность. Понимаете? Они кричали разное, но двигались одинаково. Как два тела, управляемые одним разумом. Это было жутко. По-настоящему жутко. Санитары потом сказали, что у них мурашки по коже бегали.

Я слушал. Внимательно. И чувствовал, как картина становится всё более ясной. И всё более пугающей. Паразит не просто влиял на них. Он становился сильнее. Возможно, кто-то управлял им на расстоянии. Возможно, он питался их страхом и негативными эмоциями, разрастаясь, укрепляя свои корни в их сознании.

— Что вы сделали?

— Нам пришлось их снова седировать. Вкололи двойную дозу. Обычная не брала, они продолжали биться и кричать даже после первого укола. Сейчас спят, но… — Бессонов покачал головой, — я не знаю, надолго ли.

— Результаты МРТ?

— Ещё нет, — он развёл руками. — Очередь на аппарат, вы же знаете, как у нас. Записаны на вторую половину дня. Должны успеть, если ничего экстренного не случится.

Я кивнул. Мне не нужны были эти снимки. Но подыграть Бессонову было нужно.

— Хорошо. Держи меня в курсе. Если они снова очнутся, если будут какие-то изменения, любые изменения, немедленно звони.

— Понял, Илья Григорьевич.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом медицинской аппаратуры и запахом антисептика. Боренька по-прежнему лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками, с закрытыми глазами и серым, восковым лицом.

Аппарат ИВЛ мерно качал воздух в его лёгкие, кардиомонитор выписывал ровные пики сердечного ритма.

Семён Величко стоял у компьютера в углу палаты, изучая что-то на экране. Когда я вошёл, он обернулся с выражением нетерпеливого ожидания.

— Илья! Результаты МРТ пришли! Я как раз их смотрю.

Я подошёл к экрану и вгляделся в чёрно-белые срезы мозга. Диффузионно-взвешенные изображения показывали картину, которую я ожидал увидеть. И которую боялся увидеть.

Обширные зоны гиперинтенсивного сигнала в обоих полушариях. Ишемические повреждения, следы кислородного голодания, области, где нейроны погибли и уже никогда не восстановятся. Но между этими тёмными пятнами смерти виднелись другие участки. Серые, неопределённые, находящиеся на границе между жизнью и смертью.

Пенумбра. Зона полутени. Нейроны, которые ещё не погибли, но находились в шоке, на грани. Нейроны, которые можно было спасти, если действовать быстро и правильно.

— Что скажешь? — спросил Семён напряжённым голосом.

Я не успел ответить. Дверь палаты открылась, и в неё вошёл Гаранин.

Он был одет в свой безупречный белый халат, очки в золотой оправе поблёскивали в свете ламп, а на лице застыло выражение торжествующего превосходства. Он подошёл к нам, мельком глянул на экран и издал звук, который можно было интерпретировать как смесь презрения и удовлетворения.

— Ну что, Разумовский? Я же говорил! Я с самого начала говорил, а вы не слушали! — он ткнул пальцем в экран. — Вот, смотрите! Обширные диффузные ишемические изменения! Множественные очаги некроза! Мозг мёртв! Можете распечатать эти снимки и повесить себе в рамочку как памятник вашей самонадеянности!

Я не отрывал взгляда от экрана, игнорируя его выпад.

— Вы видите только то, что хотите видеть, мастер Гаранин, — произнёс я спокойно. — Да, повреждения есть. Серьёзные повреждения. Но они не тотальные. Вот здесь, — я указал на серые участки между тёмными пятнами, — и здесь, и здесь. Видите эти зоны? Это пенумбра. Это нейроны, которые ещё живы. Они в шоке, они на грани, их метаболизм замедлен почти до нуля. Но они живы. И их ещё можно спасти.

Гаранин фыркнул.

— Пенумбра! Красивое слово для самообмана. Эти нейроны умрут в ближайшие часы, максимум сутки. Это неизбежно. Никакое лечение…

— Терапевтическая гипотермия, — перебил я его.

Он осёкся и уставился на меня так, словно я только что предложил лечить пациента танцами с бубном.

— Что?

— Управляемое охлаждение тела пациента до тридцати двух — тридцати четырёх градусов. На двадцать четыре часа, возможно, дольше. Это замедлит метаболизм мозга, снизит его потребность в кислороде. Остановит отёк. И, что самое главное, прервёт каскад апоптоза.

— Апоптоза? — Гаранин выплюнул это слово, как ругательство.

— Запрограммированной клеточной смерти, — объяснил ему как студенту. — После ишемии в повреждённых нейронах запускается цепная реакция самоуничтожения. Это не мгновенный процесс, он растягивается на часы и даже дни. И его можно остановить. Охлаждение замедляет все биохимические реакции, включая апоптотический каскад. Мы дадим мозгу время. Шанс на восстановление.

Лицо Гаранина налилось кровью. Он буквально задыхался от возмущения.

— Охлаждать⁈ Пациента после остановки сердца⁈ Да вы в своём уме, Разумовский⁈ Это вызовет злокачественную аритмию! Брадикардию! Фибрилляцию! Это прямой путь на тот свет! Это запрещено всеми протоколами! Шарлатанство, а не лечение!