— Ну что ж, товарищи командиры, — начал я. — Управление потеряно. Связь работает через пень-колоду. Разведданные поступают с опозданием и противоречивы. Части действуют разрозненно. Это провал.

Они молчали, потупившись.

— И все-таки вы не впали в ступор. Вы не ждали, когда вам все разжуют. Вы принимали решения. Иногда, плохие. Неоптимальные, но решения. В той каше, что была сегодня ночью, это уже достижение. Запомните это состояние. Это состояние первого дня войны. Только там будет не условный противник, а настоящий, который будет бить по вашим колоннам с воздуха, резать коммуникации и не давать вам опомниться ни на секунду. Ваша задача научиться дышать в этом огненном урагане. И командовать. Любой ценой. Разбор полетов будет в штабе округа. А сейчас продолжайте выполнять задачу. Добейтесь сосредоточения корпуса на указанном рубеже. Я поеду смотреть, как это будет происходить.

Я видел, как в их глазах, налитых усталостью, промелькнуло не облегчение, а что-то другое. Понимание того, что их ждет в реальной боевой обстановке. И, надеюсь, осознание того, что сегодняшняя ночь даром не пройдет.

Берлин, рейхсканцелярия. Кабинет Адольфа Гитлера. Сентябрь 1940 года

В роскошно обставленном кабинете, за массивным дубовым столом, на котором не было ни одного листочка бумаги, выложив локти на полированную поверхность столешницы, сидел фюрер немецкой нации Адольф Гитлер.

Пальцами бледных рук он не столько постукивал, сколько елозил по гладкой полировке, будто ощупывал что-то, видимое лишь ему. Его взгляд, обычно гипнотический на людях, сейчас был рассеянным и обращенным куда-то внутрь.

Перед ним, навытяжку стоял обершарфюрер СС Отто Скорцени. Его высокая фигура казалась еще более длинной под сводами рейхсканцелярии. Он не смотрел прямо на фюрера. Взгляд Скорцени был прикован к точке чуть выше правого плеча Гитлера.

— Мне докладывали о ваших чрезвычайных способностях, обершарфюрер, — тихо произнес фюрер. — Я хочу проверить на деле, насколько эти доклады соответствуют истине.

— Я готов умереть ради вас, мою фюрер! — хрипло гаркнул Скорцени.

— У вас будет такая возможность, — милостиво произнес Гитлер. — Сейчас же от вас потребуется служба иного рода.

— Я весь внимание, мой фюрер!

— Меня интересует один русский генерал. Его фамилия Жуков. Он командует Киевским военным округом. Ему благоволит сам Сталин. — продолжал Гитлер. — Судя по отчетам резидентуры «Вирсхафт», этот Жуков не только провел успешные весенние учения, но и изрядно проредил агентурную сеть, созданную фон Вирховым. А теперь еще и эта… операция против румын. Русские отняли у них территорию без единого выстрела. И Жуков в этот момент был как будто не причем. Он в это время якобы инспектировал свои войска, на самом деле, обучая их наступать, а не обороняться против превосходящих сил. Фельдмаршал фон Бок обеспокоен. Его аналитики видят не просто укрепление обороны русских. Они видят зарождение новой оперативной доктрины. Жесткой, мобильной, агрессивной. Именно там, на южном фасе нашего будущего наступления. И персонифицируется эта угроза в одном человеке. Георгии Жукове.

Скорцени чуть заметнее выпрямился, уловив переход от анализа к заданию.

— Прикажете устранить, мой фюрер? — спросил он.

Фюрер покачал головой.

— Нет. Убийство слишком грубый инструмент. И не эффективный. Устранив Жукова, мы создадим из него мученика, погибшего за матушку Русь. Это только сплотит их армию вокруг его имени. Придаст его методам статус единственно правильных. А нам нужно обратное. Нам нужно его изолировать. Обезглавить армию, не пролив крови. Сделать так, чтобы его собственная система отвергла его.

Гитлер поднял взгляд и обершарфюрер уставился на него, как кролик на удава.

— Он силен именно тем, что действует вопреки их бюрократической трясине, — продолжал фюрер. — Жуков это меч, который они сами выковали, но боятся держать в руках. Наша задача заключается в том, чтобы повернуть острие этого меча против него самого. Заставить Сталина увидеть в нем не защитника России, а угрозу. Не преданного солдата, а… бонапартика.

Скорцени кивнул, мысленно уже анализирую задачу, отсекая прямые действия, выискивая точки приложения для скрытого давления.

— Какими ресурсами я могу располагать, мою фюрер? — спросил он.

— Любыми, какие потребуется. Формально вы будете действовать через VI управление РСХА. Агенты «Цеппелина» уже на месте. Наша агентура в их аппарате, та, что уцелела после чисток Жукова, должна быть использована, но на этот раз не для сбора разведданных, а для дезинформации и компрометации главного фигуранта.

Гитлер откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

— Нам нужны два потока компромата. Первый предназначен для Москвы. Через доверенные, но контролируемые нами каналы, должны идти донесения о «непомерных амбициях» Жукова. О том, что он создает в КОВО «личную армию», преданную только ему. О его «пренебрежении» указаниями Центра. О его связях… — фюрер сделал театральную паузу, — например, с теми, кто уже пал в чистках. Создать видимость военного заговора. Тухачевский был выдумкой НКВД? Что ж, мы подарим им нового «Тухачевского» на Украине. Второй поток компромата должен ударить по его авторитету внутри самого округа. Нужно посеять сомнение в его компетентности. Нужно создать «утечку» планов учений, которые якобы приведут к провалам. Требуется провести диверсии, которые будут выглядеть как следствия просчетов Жукова. Неплохо бы организовать письма «возмущенных офицеров» в Москву о его «жестокости, граничащей с садизмом», о бессмысленных потерях на маневрах. Мы должны создать вокруг него атмосферу недоверия.

Обершарфюрер кивнул.

— Это потребует времени, мой фюрер. И весьма тонкой работы. При этом существует риск провала всей агентурной сети в России…

— Риск того, что этот генерал встретит наши танки подготовленной армией куда выше, обершарфюрер! — перебил его Гитлер. — Мы не просто дискредитируем офицера. Мы уничтожаем идею. Идею того, что Красная Армия может научиться воевать по-настоящему. Жуков сейчас это символ этой идеи. Уберите символ, и идея зачахнет. Они снова погрузятся в пучину подозрений, доносов и страха. И это будет нашей лучшей диверсией перед началом главных событий.

Он посмотрел прямо на Скорцени.

— Вы понимаете задачу, обершарфюрер?

— Так точно, мой фюрер, — ответил тот. — Не физическое устранение, а операция по разложению изнутри. «Обернутый кинжал».

— Именно, — кивнул Гитлер. — Приступайте. Ваш непосредственный начальник в этой операции Йост. Я хочу видеть первые плоды к Новому году. Пусть камрад Сталин найдет у себя под елкой… неприятный сюрприз. А Жуков встретит сорок первый в атмосфере, полной недоверия и подозрений, если… не в тюрьме. Это будет наша маленькая победа до начала большой войны.

Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и, развернувшись, вышел. В кабинете опять воцарилась тишина. Гитлер снова уставился в пространство, его пальцы возобновили свое бесшумное скольжение по полированному дереву.

Мысленно он только что нанес удар по точке на карте с надписью «Киев». Удар этот не должен был оставить следов, но был призван разъесть сталь изнутри, ржавчиной страха и предательства.

Аэродром Маркулешты

Ветер нес над летным полем резкие запахи бензина, выгоревшей травы и осенней прели. Ревели моторы. Суетились авиамеханики. Я стоял рядом с командиром 92-го истребительного авиаполка майором Хотелевым, вскинув бинокль к глазам.

Солнце било в стекла, заливая небосвод слепящей белизной, в которой лишь опытный взгляд мог выхватить стремительные, серебристые искры. Иосиф Сидорович это прекрасно понимал, поэтому комментировал происходящее.

— По плану, товарищ командующий, — докладывал он, не отрываясь от своего бинокля, — «красные» — звено из трех «И-16». «Синие» — пара «Мессеров». Условно, конечно. Это новенькие самолеты «МиГ-1» Задача «синих» заключается в том, чтобы сорвать условное бомбометание «красных» по наземной цели. Перед «красными» поставлена задача отсечь истребители и прикрыть удар.