Я подошел к окну, распахнул его. Ночной воздух, еще теплый от дневного зноя, пах пылью и акациями. Где-то вдалеке, со стороны Днепра, глухо прошумел поезд. Мирный, грузовой состав.

Через год по этим же путям, днем и ночью, пойдут эшелоны с техникой, ранеными, беженцами. Или не пойдут, если мосты будут разрушены в первые же часы. Мысль вернулась к молодым командирам. Нужно было не просто учить их.

Нужно было создать систему, которая заставит их думать и действовать как единый организм даже в условиях неразберихи. Штабные игры, полевые стрельбы — это только основа. Нужна была встряска, проверка на прочность в нештатной, предельно жесткой ситуации.

Я вернулся к столу, снова взял блокнот. На чистой странице вывел: «Внезапная проверка боеготовности 8-го механизированного корпуса». И начал набрасывать сценарий, который не был прописан ни в одном уставе.

«22.00 объявление тревоги по корпусу. Одновременно происходит имитация удара авиации противника по пунктам постоянной дислокации и узлам связи. Вывод из строя условным противником 30% командного состава штаба корпуса в первые два часа…»

В три часа ночи в казармах 8-го механизированного корпуса, расположенного в районе Бердичева, взревела сирена. Не учебная, настоящая, противовоздушная. Протяжный, выматывающий душу вой, разрывающий сон на части.

Ротный старшина, спавший в каптерке, слетел с топчана, ударившись коленом о железный ящик. Он не стал разбираться, десять секунд слушая дикий вой, за который в мирное время могли и под трибунал отдать. Он выскочил в коридор и проорал, сорвав голос:

— Боевая тревога! По машинам!

В штабе корпуса дежурный офицер, получил по телефону из округа лаконичный приказ «КП-1». «КП-1» — это не учебная, а настоящая команда на развертывание полевого пункта управления в полном составе, с отрывом от мест постоянной дислокации.

Он рванулся к кнопке общей тревоги, но она уже выла. Тогда он начал названивать командирам, но связь, как на зло, начала прерываться — то ли повреждения на линии, то ли диверсия.

Командир корпуса, генерал-лейтенант Рябышев, спал дома, на квартире. Его разбудил адъютант, влетевший в спальню без стука:

— Товарищ генерал-лейтенант! Общая тревога! Приказ из округа — «КП-1»! Связь со штабом нестабильная!

Рябышев, еще не до конца стряхнув с себя сон, принялся одеваться. Мозг, отточенный годами службы, уже переключился. «КП-1». Значит, не проверка, а выполнение боевой задачи. Или… Или проверка, приравненная к боевой. Жуков. Это на него было похоже.

— Машину! — рявкнул он, натягивая гимнастерку. — В штаб не едем. Прямо на запасной КП в районе Чуднова! Поднимите всех! И найдите мне начальника штаба, где бы он ни был!

В это время по всем дорогам, ведущим из расположения частей корпуса, засели условные «диверсанты». Это были командиры из резерва округа, одетые в гражданское. Они не стреляли. Они просто фиксировали в блокнотах.

Какая колонна, какого полка, в каком состоянии, во сколько проехала. А потом, по условному сигналу, они «минировали» мосты и перекрестки, объявляя их комендантам проходящих колонн непроходимыми.

Начиналась первая проверка на способность ориентироваться в изменяющейся обстановке. В танковом полку 34-й танковой дивизии механики-водители и техники в темноте, под вой сирены и крики командиров, заводили холодные моторы «Т-34».

Не все машины отозвались. У одной сел аккумулятор, у другой при попытке запуска пошел дым из-под капота. Командир батальона, капитан Новожилов, бегал между стальными громадами, его голос хрипел от напряжения:

— Экипажи от неисправных машин — к исправным! Перераспределить! Не можете завести, буксируйте! Через тридцать минут колонна должна двигаться!

Он не знал, что по плану проверки именно его батальон «понес первые потери от авианалета противника». Часть машин была условно выведена из строя специально прибывшими командирами-контролерами.

Нужно было увидеть, как он будет действовать, попытается восстановить технику или бросит, сосредоточившись на боеспособных. А в это время я сам ехал на «эмке» по пустынному шоссе в сторону Чуднова.

Рядом молча трясся начальник оперативного отдела. Я смотрел в темное стекло. Мне надо было не застать танкистов врасплох, а создать для них максимально нервозную обстановку, в которой рождается умение командовать.

Запасной командный пункт в лесу под Чудновом представлял собой несколько грузовиков с радиостанциями, замаскированных под елками, и пару брезентовых палаток. Когда я подъехал к ним, уже светало.

Генерал-лейтенант Рябышев, без фуражки, стоял над разложенной на капоте «полуторки» картой и хрипло, срывающимся голосом, отдавал распоряжения связисту. Рядом, у аппарата «Бодо», двое младших командиров пытались наладить связь со штабом округа.

Рябышев увидел меня, выпрямился, попытался взять под козырек, но вовремя вспомнил, что фуражки на нем нет. Ни удивленным, ни смущенным этот боевой командир не выглядел. Такого ни учебными, ни боевыми тревогами врасплох не застанешь.

— Товарищ командующий округом, 8-й механизированный корпус поднят по боевой тревоге.

И он, не сбиваясь, доложил обстановку, из которой следовало, что часть колонн вышла с опозданием, связь с 34-й танковой дивизией прервана, по донесениям «диверсанты» вывели из строя два моста на основных маршрутах, пришлось менять маршруты на ходу.

— Ваши решения? — спросил я сухо.

— Отправил делегатов связи на мотоциклах в 34-ю дивизию с приказом выходить на рубеж у Гусятина в обход указанных переправ, — отчеканил Рябышев. — Саперный батальон корпуса направил на восстановление моста у Понина, но это три часа минимум. Поэтому 12-й мотострелковый полк разворачиваю здесь, — он ткнул пальцем в развилку дорог, — для прикрытия с запада на случай, если противник воспользуется задержкой. Танковый резерв сосредотачиваю здесь, в роще за Чудновом.

Ну что ж, Рябышев действовал. Не оптимально, не гладко, но действовал, пытаясь управлять ситуацией, а не быть ее заложником. Это уже было больше, чем я видел на многих штабных учениях.

— А почему ваши радисты не могут выйти на округ? — спросил я, поглядев на двух лейтенантов у аппарата.

— Товарищ командующий, — кинулся докладывать один из них. — Не можем найти нужную частоту. В суматохе забыли шифр-блокнот в основном штабе.

— Капитан, дайте им свою частоту и помогите установить связь, — обратился я своему начопероту. — Через десять минут я должен говорить с Киевом.

Затем снова к Рябышеву:

— А где ваш начальник штаба, Дмитрий Иванович?

— Не прибыл. Его машина, по предварительным данным, «подорвалась» на мине на выезде из города. Он условно ранен. Заместитель убит.

— Соболезную, товарищ командир мехкорпуса. Продолжайте, — сказал я и отошел в сторону, давая Рябышеву возможность работать.

Всеь следующий час я наблюдал, как Рябышев, охрипший, но не бодрый, принимал донесения, отсылал приказы с делегатами связи, так как радио работало с перебоями, пытался сообразить, где сейчас его основные силы.

Картина была похожа на лоскутное одеяло. Части корпуса растянулись на десятки километров. Где-то колонны встали в пробках на объездных дорогах, где-то техника сломалась, где-то командиры ждали уточнений, опасаясь проявить инициативу.

Под утро прибыл, наконец, командир 34-й танковой дивизии, полковник. Его форма была в грязи, под глазом расходился синяк. Оказалось, что по пути его машина «съехала» в кювет, объезжая «заминированный» участок, и он стукнулся о стойку окна.

— Товарищ командующий, — принялся докладывать комдив. — Дивизия выполняет приказ, но… мы потеряли до сорока процентов машин по техническим причинам и из-за действий диверсантов. Оставшиеся силы выходят на рубеж с опозданием на четыре часа.

Сорок процентов. В реальном бою после такого корпус можно было бы считать небоеспособным, но сейчас меня волновали не проценты. Я собрал вокруг себя всех, кого мог, командира корпуса, командира дивизии и нескольких штабных.