Я положил опухоль в лоток с формалином. Она упала на дно с тихим плеском —

маленькая, безобидная на вид. Трудно поверить, что эта горошина чуть не убила человека.

— Пульс семьдесят четыре, — голос Артёма был хриплым, но спокойным. — Давление сто десять на семьдесят. Ритм синусовый. Она стабильна.

Я выдохнул.

— Лена, можешь отпускать.

Ордынская открыла глаза.

Фиолетовое сияние погасло, как задутая свеча. Она убрала руки с груди Инги и… и начала падать.

— Держите её! — крикнул я.

Семён успел первым. Подхватил её под мышки, не дал упасть на пол. Она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинулась, глаза закатились.

— Она в порядке? — спросил Тарасов. В его голосе было что-то новое… Очень похожее на беспокойство…

Палата послеоперационного наблюдения была погружена в полумрак.

Семён сидел на жёстком больничном стуле, привалившись спиной к стене, и смотрел на лицо спящей Ордынской.

Где-то в коридоре тихо переговаривались медсёстры, звякала посуда на тележке с едой. Обычные звуки больничного расписания, такие привычные и такие успокаивающие после безумия прошедших часов.

Лена лежала на кушетке, укрытая тонким одеялом. Её лицо было бледным, почти восковым, под глазами залегли тёмные тени. Засохшая кровь из носа оставила бурые разводы на верхней губе — медсестра попыталась стереть, но не до конца. Дыхание было ровным, глубоким. Сон измождённого человека, который выложился без остатка.

Семён не уходил с тех пор, как принёс её сюда из операционной. Не мог уйти. Что-то держало его рядом с этой странной девушкой, которую он почти не знал, но которая за одну операцию стала… кем? Соратником? Другом? Он не знал, как это назвать. Знал только, что уйти не может.

Он смотрел на её лицо и вспоминал, как она изменилась.

Её глаза вспыхнули фиолетовым светом. Как она положила руки на грудь умирающей пациентки и… и сотворила чудо. Другого слова Семён не мог подобрать. Это было чудо. Настоящее чудо.

Она удержала человека на грани смерти. Одной силой воли и верой.

И чуть не умерла сама.

Когда всё закончилось, когда опухоль была удалена и мониторы показали стабильные цифры, Лена просто… выключилась. Как лампочка, в которой перегорела нить накала. Глаза закатились, тело обмякло, и если бы Семён не подхватил её — она бы упала на пол.

Он нёс её на руках до этой палаты. Она была лёгкой, как ребёнок. Слишком лёгкой для взрослой девушки.

Потом он сидел рядом и ждал. Час. Два. Три. Смотрел, как она дышит, и хотел чтобы она проснулась.

И вот теперь…

Её веки дрогнули.

Семён подался вперёд, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

— Лена?

Она открыла глаза.

Не сразу. Медленно, тяжело, как будто веки весили тонну каждое. Взгляд был мутным, расфокусированным. Она смотрела в потолок несколько секунд, не понимая, где находится.

Потом её губы шевельнулись.

— Я… — голос был еле слышным, хриплым, надломленным. — Я всё испортила?

Семён моргнул.

— Что?

— Она… она умерла? — в её глазах появился страх. Не за себя, за пациентку. — Я не смогла удержать? Я…

— Тихо, тихо, тихо. — Семён взял её руку в свои ладони. Пальцы были холодными, как лёд. — Ты ничего не испортила. Ты всё спасла.

Она моргнула.

— Что?

— Инга жива. Операция прошла успешно. Опухоль удалена. Ты… — он сглотнул, подбирая слова. — Ты была невероятной, Лена. Просто невероятной.

— Но я… я чувствовала, как она ускользает… как её сердце бьётся всё слабее…

— И ты его удержала. Когда всё рушилось, когда мониторы орали, когда Тарасов паниковал — ты стояла и держала. До самого конца.

Её глаза наполнились слезами. Не от горя, а скорее от облегчения.

— Правда? Она правда жива?

— Правда. Лежит в соседней палате. Скоро проснётся. И первое, что она услышит — что какая-то сумасшедшая девчонка с фиолетовыми руками не дала ей умереть на операционном столе.

Лена попыталась улыбнуться, но вместо этого всхлипнула. Слёзы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Я так боялась… — прошептала она. — Так боялась, что подведу. Что не справлюсь. Что все эти разговоры про мою силу — просто выдумки, и когда дойдёт до дела…

— Ты справилась.

— Но я не знала, что делаю! Я просто… просто хотела, чтобы она жила. Так сильно хотела, что…

— И она живёт. Благодаря тебе.

Семён осторожно сжал её руку. Она была такой маленькой в его ладонях. Такой хрупкой. Трудно было поверить, что эти пальцы — тонкие, бледные, дрожащие — несколько часов назад держали чужую жизнь.

— Знаешь, — сказал он тихо, — Тарасов до сих пор в шоке. Ходит по коридору и бормочет что-то.

— Он… он всё ещё считает меня ведьмой?

— Не знаю. Но после того, что он видел… — Семён усмехнулся. — Думаю, он пересмотрит свои взгляды. Или сойдёт с ума, пытаясь это объяснить.

Лена слабо улыбнулась. Первая настоящая улыбка за всё время, что Семён её знал.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что остался. Что поддержал. И… — она запнулась. — И не смотришь на меня как на монстра.

— Ты не монстр, Лена. Ты… — он поискал слова. — Ты что-то особенное. Твой дар, это не обычная магия Искры. Я его не понимаю и, наверное, никогда не пойму. Но точно не монстр. То, что ты делаешь, никто не может.

Она смотрела на него своими огромными глазами — усталыми, заплаканными, но живыми. И в этих глазах было что-то, чего Семён раньше не замечал.

Надежда.

Может быть, впервые за долгое время.

— Отдыхай, — сказал он, отпуская её руку. — Тебе нужно восстановить силы. Я буду рядом.

— Ты не обязан…

— Знаю. Но хочу.

Она закрыла глаза. На её губах всё ещё играла слабая улыбка.

Семён откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Тепло внутри него разливалось.

Палата Инги Загорской была по соседству с палатой Ордынской. Я стоял у окна, а за моей спиной тихо переговаривались Зиновьева и Коровин — профессиональный шёпот людей, которые не хотят тревожить выздоравливающего.

Инга уже просыпалась.

Артём начал выводить её из наркоза еще час назад. Она приходила в себя постепенно. Открыла глаза. Мутные сначала, непонимающие. Потом — узнающие. Потом — испуганные.

— Моя рука? — прошептала она.

— Цела, — ответил я.

Она расплакалась. Тихо, беззвучно, только слёзы катились по щекам и впитывались в подушку. Я не стал её утешать. Иногда слёзы нужнее слов.

Левая рука была забинтована — постоперационная повязка, ничего особенного. Но под бинтами… под бинтами были пальцы, которые ещё вчера выворачивались из суставов от чудовищных спазмов. Пальцы, которые она боялась потерять.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, подходя к кровати.

Она повернула голову. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но уже другие — не от страха, а от облегчения.

— Странно, — сказала она тихо. — Тихо.

— Тихо?

— Внутри. Раньше… раньше там всегда что-то было. Какой-то фон. Напряжение. Как будто струна, натянутая до предела. А теперь… тишина.

Я кивнул. Это имело смысл. Опухоль постоянно раздражала нервные окончания, создавая фоновый шум, который она, вероятно, воспринимала как норму. Теперь источник раздражения был удалён, и она впервые за долгое время почувствовала, каково это — быть здоровой.

— Операция прошла успешно, — сказал я. — Мы удалили образование полностью. Нервы не повреждены, сосуды целы. Вам понадобится реабилитация — несколько недель физиотерапии, чтобы восстановить полную подвижность. Но прогноз благоприятный.

— Я смогу играть?

Главный вопрос. Тот, ради которого она согласилась лечь под нож.

— Скорее всего, да. Но нам нужно это проверить.

Она напряглась.

— Проверить? Как?

Я достал из кармана телефон. Тот самый, с которого мы включали музыку во время операции. Тот самый, чьи мелодии чуть не убили её и помогли её спасти.