К вечеру мой стол снова был занят войной, но теперь у войны появилась карта.

Реестр Семёна лежал слева, тридцать восемь внутриутробных операций, разобранных по доступам и исходам. Под ним лежала пачка от Филиппа Самуиловича.

Старик получил китайские базы утром, а к шести вечера прислал переводы четырёх кейсов с личной припиской, что вылетает по первому слову любым бортом и что его руки в моём распоряжении.

Справа лежали атласы, раскрытые на грудной клетке плода, и три листа моих схем, доступ через гистеротомию, положение плода, линии, по которым можно и по которым нельзя. Ни одна из тридцати восьми операций не заходила туда, куда предстояло зайти мне.

Значит, тридцать девятую придётся писать с чистого листа, и я её писал. Ника спала под аппаратом, давление держалось на ста сорока, кровь брали каждые полчаса, и последние две панели хуже не стали. Окно стабильности стояло открытым, я собирался успеть в него.

Фырк спал на шкафу, свесив хвост на дверцу. Уговорить его уйти из реанимации удалось только сменой караула, у койки осталась Шипа, принявшая пост со всей серьёзностью.

Мобильный зазвонил в начале одиннадцатого. Номер не определился.

В моём положении не бывает звонков, которые можно не взять, я взял.

— Илья Григорьевич Разумовский? — голос был незнакомый, служебный. — Не кладите трубку. С вами будет говорить Государь.

Щелчок соединения был короткий, а голос, который пришёл за ним, я узнал бы из тысячи, я слышал его на присяге лекарской службы и в записях, и по этому голосу в Империи сверяли осанку.

— Илья Григорьевич. Добрый вечер. Не разбудил?

— Никак нет, ваше величество.

— Я обещал вас вызвать, когда уляжется…пыль, — в голосе Императора было спокойное, почти домашнее расположение человека, выполняющего приятную обязанность. — Пыль улеглась. Приглашаю вас в столицу, Илья Григорьевич. Приём в вашу честь, награда, о которой не говорят по телефону, и разговор, который я давно вам должен. Канцелярия согласует любую удобную вам неделю.

Некоторое время назад за этот звонок я бы отдал многое. Сегодня он пришёл в кабинет, где на столе лежали схемы доступа к грудной клетке моего нерождённого сына, и ответ на него у меня был один, вежливость могла поменять в нём только порядок слов.

— Государь. Благодарю за честь, и прошу простить. Моя жена в реанимации. Мой ребёнок под угрозой, эту угрозу пока не может назвать по имени ни один лекарь Империи, включая меня. Я никуда не поеду.

Пауза повисла в трубке. Я успел подумать, что таких слов этому человеку не говорили давно, и приготовился держать любой ответ.

— Я понял, Илья Григорьевич, — сказал Император, и тона начальника в его голосе больше не было, был голос отца троих детей. — Слушайте меня. Всё, что понадобится, люди, оборудование, спецборта, консультанты из любой страны, любые полномочия, обращайтесь напрямую. Номер, с которого я говорю, теперь ваш. Отвечу сам, в любой час. Это не любезность, лекарь. Это приказ по Империи, и он уже действует.

— Благодарю, Государь.

— Берегите семью. Остальное подождёт, оно умеет.

Он положил трубку. Я сидел, держа телефон в руке, и убирал этот разговор туда же, куда убирал всё, что могло понадобиться в бою, спецборт, консультанты, любые полномочия. Империя встала за моей спиной, и весила она немало.

На шкафу вскинулся Фырк.

Он проснулся рывком, всем телом сразу, как просыпался только один раз на моей памяти. Шерсть его встала дыбом от загривка до хвоста, зрачки залили глаза чёрным, когти проехали по дверце шкафа с длинным скрипом.

— Двуногий, — просипел он. — У меня всё холодеет. Как тогда. Как тогда, ночью, у реки.

Я медленно поднял глаза от стола.

В дверях моего кабинета, занимая проём целиком, от порога до притолоки, возвышался Змей. Свет настольной лампы уходил в его чешую без остатка, изумрудные глаза светились ровно, голова его была склонена в вежливом, глубоком поклоне.

В моём Центре, мимо Фырка, Шипы, мимо всех порогов, которые не переступала без зова ни одна сущность двух миров.

И между нами не было купола.

— И снова здравствуй, Лукумон, — сказал Змей.

Я не встал. Правая рука моя лежала на схеме доступа, левая на столе, обе остались там, где были. Тянуться было не к чему, в этом кабинете не имелось ничего, что могло бы остановить существо в дверях, мы оба это знали, и вставать перед ним я тем более не собирался.

Змей втёк в кабинет.

Он двигался так, как двигался тогда у реки, тело шло единым длинным движением, кольцо подавало кольцо, и дверной проём отпускал его метр за метром, пока не отпустил весь, и оказалось, что кабинет мой для него мал. От него шел холод, как от зимней стены.

Фырк спрыгнул со шкафа.

Он приземлился на стол, между мной и Змеем, на мои схемы, и встал на все четыре лапы, лицом к гостю. Бурундука колотило. Я видел это дрожание каждым волоском его шерсти, видел, как ходят его бока, и слышал, что его дыхание рвётся. Он не отступил ни на шаг. Трёхсотлетний дух размером с рукавицу стоял между мной и старейшим существом двух миров и не двигался с места, что стоило ему это стояние, я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Взгляд его прошёл неторопливо по кабинету, полкам, негатоскопу, и остановился на моём столе. На схемах. Читал он их сверху, с высоты своего роста, вверх ногами относительно меня, по движению изумрудных глаз я видел, что читает он их свободно.

— Пятое межреберье, — сказал Змей. — Смелый выбор для того, кто пойдёт вслепую.

Я накрыл верхнюю схему ладонью. Жест был бессмысленный, он прочёл всё до последней линии, но есть жесты, которые делают не для пользы.

— Совет наделил меня чрезвычайными полномочиями, — голос Змея шёл ровно, тем же тоном, каким на берегу. — Расследование угасаний. Согласно решению, принятому сегодня, я имею право дознания в любых пределах обоих миров. Включая этот, Лукумон. Я вхожу к тебе по праву, это право безупречно.

Он уложил первое кольцо на пол моего кабинета, устраиваясь, как устраивается существо, которое никуда не спешит.

— Твой страж может сойти со стола. Дознание сегодня его не коснётся.

— Он стоит, где хочет, — сказал я. — Это его право.

Изумрудные глаза остановились на Фырке, задержались на нём и вернулись ко мне.

— Чем обязан визиту, Обвинитель? — спросил я. — Час поздний, у меня жена в реанимации и работа. Прелюдии предлагаю считать состоявшимися.

Голова Змея медленно качнулась, с тем выражением, которое у него, видимо, означало одобрение.

— Узнаю кровь, — сказал он. — Хорошо. Перейдём к сути.

Он подтянул кольца ближе, голос его сменился.

Официальная смазка ушла вся из этого голоса, до капли, и то, что осталось, было хуже, тон стал ближним, почти домашним, каким говорят у постели больного те, кто пришёл без приглашения.

— Я слышал, Лукумон, твой сын болеет. И никто из твоих мудрецов не понимает, чем.

Я молчал. Каждое слово, сказанное этому существу, имело цену, которой я не знал, и я решил тратить слова по одному.

— Ты собрал лучших, — продолжал Змей. — Я видел свет в этих окнах пару ночей подряд. Машины считают, лаборатории меряют, старики листают атласы. Похвально и бесполезно. Вы ищете это в книгах смертных, а в книгах смертных этого нет и никогда не было.

Он скользнул ближе. Фырк издал звук, которого я не слышал от него ни разу, низкий, из самой груди, и не сдвинулся.

— А я стар, — сказал Змей. — Я видел всё, что растёт в смертных и их убивает, от первых городов до твоего Центра. И то, что растёт в твоём сыне, я тоже видел. Я знаю, что это. И я знаю, как это убрать.

Слова легли на стол между нами, рядом с моими схемами, поверх реестра Семёна, поверх всей моей ночной работы, легли они тяжело. Я держал его взгляд и ничего не спрашивал, потому что вопрос был бы платой, а платить я не собирался. Он продолжил сам, не дожидаясь вопроса.