Именно в этот момент я взял микрофон от рации, которая была настроена на общую частоту раций ударной группировки.

— Всем «Молотам»! Всем «Булавам»! Говорит Жуков! — мой голос, усиленный аппаратурой, прозвучал, должно быть, во всех танках и на всех командных пунктах. — Немец подтягивает резервы! Значит, он испугался! Значит, мы бьем в самое сердце! Продавливайте его! Танкисты, вперед, не оглядываясь! Пехоте — за танками! Артиллерии — бейте по контратакующим! Ваш час настал! За Родину! За Сталина! Вперед!

Я не знаю, что больше подействовало — сам приказ или осознание того, что командующий здесь, рядом, наблюдает за этим боем, однако наступление получило новый, яростный импульс. Наши части, словно сжатая пружина, распрямились с удвоенной силой.

К вечеру 29 июня подвижные группы 8-го и 15-го мехкорпусов встретились у села Милятин-Бурины. Кольцо вокруг частей 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий вермахта сомкнулось. Первый котел Великой Отечественной был готов, но варились в нем не наши части.

Можно было, казалось, передохнуть, но вдруг в нескольких метрах от КП выросли один за другим три разрыва. И когда комья осыпающей земли застучали по накату, послышался гул танковых моторов.

— Панцеры прорвались!

— Танки прорвались! — повторил Сироткин. — Прут прямо на нас!

На секунду в сарае воцарилась тишина, которую нарушал только этот нарастающий, металлический рокот. Я видел, как вытянулись лица связистов, а Рябышев инстинктивно потянулся к кобуре. Их можно было понять. Прорыв вражеских танков прямо к КП не шутка.

— Отставить панику! — рявкнул я. — Это не прорыв. Это отряд прикрытия или те, кто не угодил в котел. Отставшая группа… Рябышев!

— Я здесь, Георгий Константинович!

— Противотанковая артиллерия на КП?

— Взвод. Четыре сорокапятки в засаде.

— Отлично. Ваша охрана?

— Рота автоматчиков. И танковый взвод в резерве — три «Т-34», заправляются в овраге.

— Пусть заправляются. Приказываю вашим и моим автоматчикам занять круговую оборону. Артиллерии — не открывать огня, пока немецкие танки не подойдут на триста метров. Целиться в борта и по гусеницам. По моей команде… Сироткин!

— Свяжитесь с передовым дозором Карпезо, — сказал я начальнику связи. — Сообщите, что у нас гости. Пусть вышлет на выручку хотя бы взвод… Сироткин!

Мой адъютант выскочил вперед.

— Автомат! — приказал я.

В его глазах мелькнуло удивление, но привычка выполнять приказ была сильнее иных рефлексов. Он сунул мне свой ППШ. Прихватив еще и подсумок с запасными дисками, я выбрался из блиндажа.

Адъютант и командир корпуса бросились за мной. Перед нами, за редкими соснами, уже были видны силуэты. Три… нет, четыре танка. Не «трешки», а более тяжелые, с короткими стволами.

«Четверки». Они шли цепью, ведя пулеметный огонь по кустам. Пехоты не было видно, то ли отсекли раньше, то ли просто отстала. Это и была отставшая группа, пробивающая себе дорогу на запад любой ценой. И они наткнулись прямо на наш КП.

Наши автоматчики, засевшие в траншее, не стреляли. Ждали команды. Мы, с Сироткиным и Рябышевым присоединились к ним. Увидев, что командующий с ними, молодые красноармейцы заметно приободрились.

Первый танк, поводя стволом из стороны в сторону, как пес — носом, выбрался на поляну перед командным пунктом. От траншеи его отделяло всего-то метров четыреста, достаточно, чтобы накрыть нас выстрелом.

— Артиллерия, приготовиться! — скомандовал я, и командир взвода, присевший на корточки рядом со мною, передал команду по рации.

Триста пятьдесят… Триста… Командир немецкого танка, видать, заметил сарай, который рябышевцы использовали для разных хозяйственных надобностей, потому что башня развернулась. Из пулемета брызнула очередь, прошивая дощатые стены. Полетели щепки.

— Огонь! — крикнул я.

С той стороны поляны, где были замаскированы наши пушки, раздался залп. Два снаряда ударили в грунт перед танком, подняв земляные брызги. Третий ударил в ведущий каток. Танк дернулся, развернулся на месте и застыл, лязгнув перебитой гусеницей.

Из люка начали выскакивать фигурки в черных комбинезонах. Наши автоматчики открыли огонь, прижав экипаж к броне. Остальные три танка, командиры которых, похоже, поняли, что угодили в засаду, рванули вперед, не разворачиваясь.

Надо думать, они решил атакой проложить себе дорогу. Один танк направился прямо на позиции артиллеристов. Командир расчета сержант Щукин — я узнал его коренастую фигуру — махнул рукой. Выстрел.

Снаряд чиркнул по лобовой броне. Отрикошетил. «Четверка», лишь чуть замедлив ход, продолжала движение. Щукин, скорректировав прицел, снова выстрелил, на этот раз угодив под башню. Взрыв. «Pz.Kpfw. IV» встал и задымил.

— Огонь по пехоте! — скомандовал я.

И вовремя. Потому что вслед за танками появились немецкие пехотинцы. Моя охрана и охрана Рябышева открыла огонь. В это время расчеты наших «сорокопяток» попытались разобраться с двумя уцелевшими немецкими танками.

Я не был героем. Я был командующим, который понимал, что если КП будет уничтожен, управление корпусом рухнет в самый критический момент. А два немецких танка — это не армия. Это тактическая проблема. Ее можно решить.

С гранатой в руке, прижимаясь к земле, мой адъютант пополз навстречу третьему танку, который, отбиваясь от нашей артиллерии, заходил нам во фланг. Очереди из его пулеметов срезали ветки кустов, росших за траншеей.

Сироткин продолжал ползти, а я поливал из ППШ смотровые щели немецкого танка, чтобы его стрелок не мог прицелиться. Танк был уже в пятидесяти метрах от траншеи. Видны были сварные швы на его броне. Адъютант метнул гранату, но взрыв ее не остановил махину.

Вдруг справа, со стороны оврага, грянул выстрел, а за ним послышался рев мотора. Из-за поворота, срывая кусты, выскочила наша «тридцатьчетверка». Одинокий танк из резервного взвода, видать, успевший заправиться.

Наш танкист выстрелил сходу. Снаряд ударил немецкой «четверке» в борт, у самого моторного отделения. Раздался оглушительный взрыв — сдетонировал боекомплект. Башню сорвало и отшвырнуло, как щепку.

Оставшийся фашистский танк, командир которого, увидев гибель товарищей и заметив приближающуюся «тридцатьчетверку», приказал дать заднюю. По крайней мере, бой он принимать не стал. Замер. Приоткрылся верхний люк, высунулась рука с белой тряпкой.

Несколько наших автоматчиков кинулись вынимать фрицев. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая только треском пламени и стонами раненых. Я вернул ППШ Сироткину, поднялся во весь рост. Подошел Рябышев, его лицо было в копоти.

— С нашей стороны убитых нет, Георгий Константинович, — доложил он. — Раненым оказывается помощь. Связь восстановили. Карпезо уже перебросил батальон. Прочесывают окрестности нашего КП на предмет других сюрпризов.

Я кивнул, смотря на догоравшие немецкие машины. Ну что ж, вот и я лично принял боевое крещение в Великой Отечественной. Вернулся на КП. Прочел сводки. Первый котел был закупорен. И даже отчаянный укол разъяренного зверя изнутри него не мог его расколоть.

— Сироткин, — сказал я адъютанту, — организуй-ка нам чайку с «Гусиными лапками». Думаю, Дмитрий Иванович не откажется.

Берлин. Штаб-квартира СД на Принц-Альбрехт-штрассе. 30 июня 1941 года

Отто Скорцени смотрел на карту Восточного фронта, и его широкое, со шрамом лицо было мрачно. Синие стрелы, столь уверенно вонзавшиеся в глубину советской территории еще неделю назад, теперь напоминали растопыренные пальцы.

Некоторые из них застряли и были обхвачены красными полукружьями русских котлов. Особенно раздражало пятно в районе Луцк — Дубно. Там, согласно сводкам, попала в окружение 1-я танковая группа.

Первое крупное окружение немецких войск с начала войны. И не где-нибудь, а на южном фланге, там, где должен был царить триумф. Впрочем, несколько утешали сообщения с западного и северо-западного участков. Там вермахт добился больших успехов.