Шаповалов опустился на тот самый табурет и долго смотрел на Анну.

— Что это было, Илья? — спросил он наконец.

— Не знаю. Я думаю, — сказал я и принялся думать вслух, потому что молча думать у меня в эту ночь уже не получалось. — Смотрите, что выходит. Десять лет назад её организм перерабатывал Искру, как никто во всей Империи. Радулову нужна была эта сила, он пришёл за ней. Только выкачать конвертер просто так нельзя. Сперва его надо обесточить. Запереть.

— Кристалл, — сказал Шаповалов.

— Кристалл, это пробка, замок на двери, — я качал головой, складывая мысль. — А я думаю, он поставил ещё и сторожа. Что-то поверх её Искры, какую-то защиту, чтобы никто чужой не добрался до сердцевины и не снял сливки вперёд него. Мы вынули замок, разбудили дом и сторож проснулся вместе с домом. Принял нас за воров. И стал гнать.

Шаповалов медленно кивнул.

— С этого упыря станется, — сказал он глухо. — Он Орлову в голову гадость подсадил так, что мы целый год причину искали. Поставить на собственную добычу замок, да ещё с собакой, это как раз в его духе.

В ординаторской Диагностического центра было тесно и непривычно тихо.

Лену усадили в кресло, накрыли пледом, сунули в руки кружку сладкого чая. Она держала кружку обеими ладонями, грела о неё пальцы и упрямо выпрямляла спину всякий раз, как та норовила согнуться.

— Я в порядке, — повторила она в третий раз. — Правда. Голова немного кружится. Сейчас пройдёт.

Никто ей не верил, но и спорить никто не лез. Зиновьева пристроилась рядом на подлокотнике и краем глаза следила, не побелеет ли Лена снова, не поведёт ли её вбок.

Тарасов стоял у окна, скрестив руки, и смотрел в чёрное стекло, за которым угадывался двор и редкие фонари.

— Одного не пойму, — сказал он, не оборачиваясь. — Серебряный, магистр, верхушка Канцелярии, половина Империи под ним на цыпочках ходит. А он сегодня чуть не плакал и просил помощи у нашей Лены, у ординатора из губернской больницы. Это что же за тварь такая в той палате, если её и он испугался.

— Тварь, которую Илья Григорьевич всё равно собрался вылечить, — сказала Зиновьева. — Вместе с хозяйкой. Ты же его знаешь. Для него там не тварь, для него там пациент с осложнением.

— Вот именно, — негромко сказал Семён.

Он сидел в углу, отдельно от всех, и крутил в пальцах колпачок от ручки. Все обернулись к нему.

— Что именно, Сём? — спросила Зиновьева.

— А то, что для него всегда пациент. Кто угодно, — Семён поднял голову. — Маньяк, который резал людей по всей губернии. Дух, который однажды чуть его самого не убил. Для Ильи Григорьевича они все одинаково, те, кого надо спасти. Без разбора. И я вам так скажу. Я давно думаю, что это не доблесть. Это диагноз.

В ординаторской стало совсем тихо. Лена медленно повернула к нему голову.

— Ты соображаешь, что говоришь? — спросила она.

— Соображаю, — Семён не отвёл глаз, хотя ему было явно не по себе. — Я не в обиду. Я о здоровье говорю. Когда человек кидается спасать всех подряд, не разбирая, ценой себя и всех вокруг, это не норма, это похоже на одержимость. Такое не лечат уговорами, такое обследуют. Будь моя воля, я бы показал его хорошему специалисту.

— Глупости, — Тарасов отвернулся от окна. — Сёма, ты устал и несёшь чушь. Илья, лучший лекарь, какого мы видели в жизни. Если каждого хорошего лекаря гонять на обследование за одержимость, в больницах работать будет некому.

— Не вяжется, — поддержала Зиновьева. — Одно дело упрямство, другое болезнь. Не путай.

— А по-моему, теория рабочая.

Голос был спокойный, и шёл он от стола в дальнем углу, где всё это время сидел Грач, сидел так тихо, что про него успели забыть. Он отложил телефон и обвёл ординаторскую своими внимательными глазами.

— Я не говорю, что Семён прав, — сказал Грач. — Я говорю, что это нельзя сбрасывать со счетов. Поведение, которое раз за разом подставляет под удар самого человека, команду и посторонних, это симптом, нравится нам слово или нет. А проверить недолго. Сканирование мозга, пара тестов. Если чисто, мы выдохнем и забудем. Не чисто, поможем ему, пока он не угробил себя и кого-нибудь рядом. Что плохого в том, чтобы просто заглянуть Илье в голову?

Что-то в этой гладкой, разумной речи было настолько не так, что Зиновьева поёжилась, сама не поняв почему.

— Чушь, — Лена со стуком отставила кружку на стол. — Полная, конченная чушь. Заглянуть ему в голову. Вы себя со стороны слышите? Человек сегодня на наших глазах вытащил мать с того света, а вы собрались обследовать его на одержимость, будто это он больной.

— Лена, тише, тебе нельзя волноваться… — начала Зиновьева.

— Можно! — Лена оттолкнула плед и резко поднялась из кресла. — Я не дам вам…

Договорить она не успела. Кровь отлила от её лица разом, добела, глаза закатились, и она сложилась на пол, а подхватить её никто не успел.

— Лена!

Все кинулись к ней.

Шаповалов ушел к своему больному по вызову, бросив на ходу «не отходить от матери». Так я и остался с нею один, если не считать троих, которые людьми не были.

Я ещё раз обошёл её с осмотром, по кругу. Пульс ровный. Дыхание ровное. Зрачки живые. Всё то же, всё хорошо, и всё так же пусто в глазах. Я подоткнул ей сползшее одеяло, проверил катетер, поправил подушку, делая всё то мелкое и бессмысленное, что делают руки лекаря, когда крупного сделать уже нечего.

Фырк следил за мной с тумбочки.

— Скажите мне правду, — я понизил голос, хотя подслушивать нас было некому. — Там, в драке. Это был Радулов? Его рука, его работа?

Фырк дёрнул ушами и ответил без всякого ёрничества:

— Нет, двуногий. Радулова я видел. Я у Демидова в клетке сидел, я их силу до самой смерти не забуду, как пахнет. Тут пахло не им. Совсем не им.

— Я тоже его не учуял, — пророкотал от двери Ррык. — А уж я бы учуял за версту. То, что село сверху, мне незнакомо. Что-то старое и голодное. Но не Радулов, нет.

Айла на карнизе только повела крыльями и промолчала, и это молчание сказало мне больше всякого ответа.

Стройная моя версия про сторожа, поставленного Радуловым, затрещала по швам, не прожив и получаса. Если духи, которые чуют чужую Искру сквозь стены, в один голос твердят, что Радулова там не было, выходит, в моей матери сидело что-то, к чему он мог не иметь отношения вовсе. Что-то старше его и темнее.

А ответы были только у одного человека во всём этом здании. И человек этот лежал передо мной и смотрел в потолок.

Я придвинул табурет, сел. Осторожно положил ладонь ей на плечо, поверх одеяла.

— Мама, — сказал я, и слово вышло непривычным, я и про себя редко звал её так. — Мама, ты меня слышишь?

Она смотрела в потолок.

Не ответила, не повернула головы. Глядела в одну точку над собой, грудь её поднималась и опадала ровно, пальцы поверх одеяла лежали неподвижно.

Секунды тянулись, я насчитал их десяток, и ещё столько же. Я сидел, не убирая руки, считал её дыхание и уже говорил себе, что Шаповалов прав, что соображение не вернётся за один вечер, что я тороплю невозможное.

А потом зрачки её дрогнули.

Медленно, словно каждый градус давался ей с трудом, глаза сдвинулись с потолка и нашли моё лицо. Взгляд был тяжёлый, мутный, пришедший откуда-то издалека. Но он меня нашёл. Зацепился. И сухие, непослушные губы шевельнулись.

— Да, — сказала моя мать.

«Да».

Одно сухое слово, едва слышное, выговоренное губами, которые десять лет не складывали слов. Оно повисло в разгромленном боксе между мной и женщиной на кровати, и рука моя так и осталась лежать на её плече, не решаясь шевельнуться.

Я ждал второго слова.

Ждал его так, как жду второго удара пульса под пальцами, когда первый уже нащупал, а сердце ещё думает, биться ему дальше или остановиться насовсем. В реанимации эта секунда между первым ударом и вторым, самая длинная на свете, в неё помещается целая жизнь. Сейчас я прожил её до дна. Второго слова не было. Анна смотрела на меня и ее взгляд, нашедший было моё лицо, снова мутнел, расплывался, утекал куда-то вглубь, под воду.