— Подследственный Дёниц, — обратился к нему следователь. — Вы были главнокомандующим военно-морским флотом Германии, а затем, после смерти Гитлера, рейхспрезидентом. Я хочу задать вам несколько вопросов о вашей роли в ведении войны на море и о ваших действиях после капитуляции.

Подследственный мелко кивал головой, не столько в знак согласия, сколько от нервов.

— Вы отдавали приказ о неограниченной подводной войне, которая привела к гибели тысяч мирных моряков и пассажиров торговых судов? — спросил Семенов.

— Я отдавал приказы, которые были необходимы для ведения войны, — ответил бывший гросс-адмирал. — Это была война, а не полицейская операция. Мы сражались за выживание Германии.

— Вы сражались за выживание режима, который уничтожил миллионы людей, — сказал полковник госбезопасности. — Вы знали о преступлениях нацистов?

— Я знал о том, что происходило в концлагерях, — сказал Дёниц, — но это не входило в мою компетенцию. В мои обязанности входило ведение военных действий на море. Да и то, в начале войны за это отвечал не я, а гросс-адмирал Редер. Только тогда, когда неудачная операция по блокированию Петербурга с моря, послужила причиной его отставки, я по приказу Гитлера, возглавил военно-морские силы Германии.

— Вы подписывали приказы о потоплении торговых судов нейтральных стран? — снова спросил Семенов.

— Да, я подписывал такие приказы. Это были меры военной необходимости.

— Вы знали, что эти суда перевозили мирных жителей?

— Я не мог знать этого наверняка, — ответил подследственный. — Моя задача была вести подводную войну.

— Уточняю вопрос, — повторил следователь. — Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели тысяч невинных людей?

Дёниц помолчал, потом ответил:

— Я несу ответственность за отданные мною приказы, но не несу ответственности за преступления, которые совершали другие. Я не отдавал приказов о массовых убийствах. Я был солдатом и выполнял свой долг.

— Вы были главнокомандующим, — сказал Семенов. — Вы не имеете права ссылаться на приказы, если знали, что они преступны.

Бывший рейхспрезидент поднял голову.

— Я не считал их преступными в то время, — пробормотал Дёниц. — Я полагал, что действую на благо Германии.

— Вы ошибались, — сказал полковник госбезопасности. — И теперь вы должны ответить за свои ошибки.

Допрос длился еще около часа. Семенов задавал вопросы о структуре военно-морского флота, о планах нападения на Советский Союз, о контактах с другими нацистскими лидерами. Дёниц отвечал нехотя, но не отрицал своей роли в ведении войны.

Когда подследственного увели, полковник госбезопасности, убрал папку с его личным делом в сейф и попросил адъютанта принести чаю. Допросы нацистов выматывали сильнее, чем служба в особом оперативном отделе армии. Едва принесли чай, как раздался звонок.

— Полковник государственной безопасности Семенов у аппарата, — произнес он и услышав голос в трубке мгновенно поднялся.

— Добрый день, Лаврентий Павлович! — сказал полковник государственной безопасности в трубку.

— Как проходит следствие, Семенов? — осведомился нарком.

— Веду допросы, товарищ Берия.

— Что говорят?

— В основном ссылаются на то, что они солдаты, выполняли приказы Гитлера и не могли иначе. В общем, жалкие, трусливые гниды, которые врут, как дышат.

— Ясно. Невинные овечки. Кто-нибудь пытается торговаться?

— Нет, товарищ нарком. Им нечего нам предложить.

— Ну, если их тряхнуть как следует, то сразу отыщется, что предложить. Ты с ними поработай, как полагается, Семенов, но без членовредительства.

— Вас понял, Лаврентий Павлович.

— Действуй и докладывай о результатах.

— Есть, товарищ народный комиссар.

В наушнике раздался щелчок. Это Берия положил трубку. Семенов опустился на стул, вытер рукавом проступивший на лбу пот. Нарком требовал результатов, не признаний для суда, а конкретных данных о материально-технических средствах, которыми располагали подследственные, будучи руководителями высокого ранга.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 января 1942 года.

Самолет приземлился в Темпельхофе в девять утра. За окнами машины мела поземка. Берлин встречал меня привычным серым небом и мокрым снегом. Через час я уже сидел в своем кабинете, когда Трофимов доложил:

— Товарищ маршал, делегация немецкого управления внутренних дел прибыла. Ждут в приемной.

— Пусть заходят.

Первым вошел в кабинет высокий, худой мужчина в строгом сером костюме, с очками в тонкой оправе, с сединой на висках. За ним — трое помоложе, в такой же скромной одежде. Они остановились перед моим столом, и старший представился.

— Товарищ маршал, я — доктор Эрих Мюллер, начальник управления внутренних дел ГДР. Мои коллеги — доктор Курт Фишер, доктор Ганс Зееберг и доктор Вилли Штольц. Мы хотим обсудить с вами вопросы, связанные с формированием правоохранительных органов нашей республики.

Я указал им на стулья. Они сели.

— Слушаю вас, товарищ Мюллер. Что конкретно вы хотели бы обсудить?

— Нам необходимо укрепить собственные органы правопорядка, чтобы обеспечить безопасность граждан и стабильность в стране. Мы готовим кадры, но нам нужна помощь — юридическая, методическая, материальная. В частности, мы хотели бы получить доступ к архивам Гестапо, а также к документам, связанным с деятельностью нацистской полиции.

Мюллер был одним из тех, кто прошел через подполье и эмиграцию. Ему, коммунисту с 1928 года, участнику гражданской войны в Испании, сотруднику Интернациональной школы Коминтерна в Москве, можно было доверять.

— Архивы находятся сейчас в нашем ведении, — сказал я. — Мы передадим вам копии тех документов, которые могут быть полезны для создания новой полиции, но вы должны понимать, товарищи, что мы не можем отдать вам все сразу. Информация должна быть проверена и систематизирована.

— Мы готовы ждать, товарищ маршал, — ответил Мюллер. — Нам также нужны консультанты по вопросам уголовного права и судопроизводства. Мы хотим создать систему, которая будет основана на принципах законности и справедливости.

— В СССР есть такие специалисты, — сказал я. — Я обращусь в Москву, чтобы их откомандировали вашему управлению. Надеюсь, они помогут вам разработать нормативную базу и организовать обучение кадров.

Курт Фишер, сидевший справа от Мюллера, подал голос:

— Товарищ маршал, мы хотели бы обсудить также вопрос о денацификации. В аппарате управления остались люди, которые работали при нацистах. Мы должны либо уволить их, либо перевоспитать, но у нас нет опыта проведения подобных кампаний.

— Денацификация необходима, — ответил я. — Однако вы правы, тут нужна систематическая работа. Я распоряжусь, чтобы вам выделили группу советников, которые помогут провести чистку аппарата.

— Благодарю вас, товарищ маршал.

Он поднялся. Коллеги последовали его примеру. Мы договорились, что в ближайшее время состоится рабочая встреча, на которой будут уточнены детали взаимодействия. На том и закруглили совещание.

— Товарищ Мюллер, — сказал я, когда они уже взялись за ручки двери. — У меня к вам вопрос. Вы ведь были в Испании?

— Да, товарищ маршал. Сражался в составе интербригады.

— Вам знакомо такое имя «Генерал Дуглас»?

— Разумеется, товарищ маршал.

— Приятно слышать. Ведь под этим именем воевал мой старый друг.

— Боевое братство для нас свято, — сказал глава народной полиции.

Когда они ушли, я закурил. Мюллер, Фишер, Зееберг, Штольц — все это были люди, которые прошли огонь и воду, чтобы строить новую Германию. С ними можно работать. И я знал, что они справятся. Надо им только помочь.

Окраина Берлина, железнодорожная станция Шарлоттенбург. 17 января 1942 года.

Ночь выдалась студеной. Вокруг стояла тьма кромешная, ни одной звезды на небе — только мгла, густая, как кисель, и редкие искры, вырывающиеся из паровозной трубы где-то далеко на соседних путях. Под ногами скрипел мокрый, липкий снег.