— Группенфюрер, машина подана.

— Хорошо. Проводите меня до машины.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Ночной воздух был сырым, пахло дождем. Где-то далеко, за крышами домов, ухало — то ли гром, то ли опять авианалет на заводы. Последнее время они не в новинку берлинцам.

Мюллер сел в машину, закрыл глаза. Итак, сегодня-завтра Воронцов перейдет линию фронта и начнется операция, задуманная Скорцени с одобрения Шелленберга. А потом, если «Путеец» не полный кретин, он примется выполнять его, папаши Мюллера, задание.

— Быстрее, — сказал он шоферу. — Я хочу спать.

В землянке пахло сырой землей, махоркой и еще чем-то кислым и въедливым, что невозможно было выветрить никакой вентиляцией. Воронцов сидел на табурете, привалившись спиной к бревенчатой стене.

Допрашивали его уже второй час. Сначала молодой лейтенант, потом пожилой капитан с сединой на висках. Оба в форме ВВС и оба задавали одни и те же вопросы, меняя только порядок. Откуда он прибыл? Кто его направил? С какой целью?

«Путеец» отвечал одно и то же, дескать, отстал от части, блуждал в лесах, искал своих. Наконец, капитан ушел, оставив его одного, не считая часового. Агент знал, что это такой метод — оставить допрашиваемого наедине со своими мыслями, чтобы успел осознать, что влип.

Воронцов понимал, что отпираться бесполезно, если первый допрашивающий сразу же назвал его немецкий псевдоним. Однако и выкладывать правду торопиться не следовало. Красные должны понимать, что имеют дело отнюдь не с рядовым шпионом.

Дверь открылась. Вошел человек, теперь в форме майора, тоже «летчик», только без фуражки. На вид лет сорок, лицо спокойное, даже будничное, но глаза у него были такие, что шпион невольно отвел взгляд. С этим отпираться бесполезно.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — сказал майор, садясь напротив. — Извините, что заставили ждать.

Воронцов усмехнулся. Вежливость — это тоже метод допроса. Даже в Гестапо умели быть вежливыми, если это отвечало интересам следствия. Предыдущие «летчики» тоже не повышали голоса, но этот майор, или кто он там на самом деле, разговаривал с ним, как с лучшим другом.

— Ничего, — откликнулся агент. — Я готов еще лет пятьдесят подождать…

— Чувство юмора это прекрасно, Воронцов, — перебил его майор. — Жаль, что времени у нас мало, а дел много. Итак, давайте уточним. Вы — Владимир Сергеевич Воронцов, родились в Казани в 1901 году, отец — полковник лейб-гвардии Семеновского полка, расстрелян в 1919-м за вооруженное выступление против советской власти. Мать — Варвара Николаевна, урожденная Григорьева. В 1920-м вы перебрались с нею через Константинополь в Париж, потом в Берлин. Там вы закончили инженерное училище, работали на заводе «Сименс». В тридцать девятом были завербованы германской разведкой. Позывной — «Путеец». Все верно?

«Путеец» молчал. Язык прилип к нёбу. Этот человек знал слишком много, чтобы можно было и дальше настаивать на придуманной Скорцени легенде. Следовательно, наступал момент, когда можно перестать быть действующим агентом гапутшарфюрера.

— Документы у вас отличные, — продолжал майор. — Красноармейская книжка, справка о ранении, даже письма из дома, некогда написанные вашей покойной матерью. Мы проверили. Письма подлинные, хотя и отредактированные. Только вот незадача, часть, в которой вы якобы служили, под Минском не стояла. Ее перебросили под Киев еще в июне. А вы знаете, что столица Украины по-прежнему в наших руках, так что проверить ваши показания труда не составило. Нет отдельном железнодорожном батальоне никакого Воронцова. И никогда не было.

Пленный кивнул.

— Что со мной будет? — спросил он.

Майор помолчал, потом сказал:

— Это зависит от вас, Владимир Сергеевич. Если будете молчать — расстреляют. Если будете врать — тоже расстреляют. Если расскажете все — может, и останетесь в живых.

— В живых? — «Путеец» поднял глаза. — Зачем мне жить? Чтобы гнить в ваших лагерях?

— А вы не в лагере, — спокойно ответил майор. — Вы на фронте. Здесь, Владимир Сергеевич, ценится другое. Не прошлое, а настоящее. И будущее, если хотите.

Воронцов усмехнулся:

— Будущее? Какое у меня может быть будущее? Для вас я немецкий шпион. Для немцев — русский, которым легко пожертвовать.

— Это верно, для немцев вы — расходный материал, — жестко сказал майор. — Скорцени вас бросит, как только вы станете не нужны. А мы можем дать вам шанс.

— Шанс на что?

— На жизнь. На то, чтобы вернуться домой. Не в Берлин — в Россию. Туда, где вы родились.

«Путеец» молчал. Мысли путались, накатывая одна на другую. Россия. Родина. Слова, которые он часто слышал от тосковавший по отечественным осинам матери, и которые ненавидел и любил одновременно.

— Кто вы? — спросил он. — Я хочу знать, с кем говорю.

— Майор государственной безопасности Грибник, — ответил тот. — Начальник особого оперативного отдела.

— Грибник… — повторил Воронцов. — Я слышал это имя… В Берлине. Говорили, вы тот, кто раскрыл резидентуру Абвера в Киеве.

— Возможно, — спокойно ответил майор. — Сейчас речь не о прошлом. Мы говорим о вас, о том, что вы будете делать дальше.

— И что я буду делать? — спросил «Путеец».

— Можете работать на нас, — сказал Грибник. — Можете стать тем, кто переиграет Скорцени. Можете доказать, что вы не просто сын белого офицера, а русский человек, который служит своей стране.

Воронцов посмотрел на него в упор. Потом спросил:

— А если я откажусь?

— Вас расстреляют, — просто ответил майор. — Завтра же. Как немецкого шпиона. Материала на вас достаточно для трибунала.

В землянке повисла тишина. Только где-то далеко ритмично грохотали орудия, словно отсчитывая время жизни агента.

— И вы думаете, я поверю вам? — спросил «Путеец». — Что вы оставите меня живым? Что не расстреляете, как только я стану вам не нужен?

— Можете не верить, — пожал плечами Грибник. — Однако выбирать вам не из чего. Умереть сегодня или жить завтра. А может, и послезавтра. Война, Владимир Сергеевич, она меняет людей. И те, кто вчера были врагами, сегодня порою становятся союзниками… Если, конечно, хотят жить.

Воронцов закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины. Берлин, квартира на Шарлоттенштрассе, портрет отца на стене. Мать, которая каждое утро зажигала лампаду перед иконой, вывезенной из России.

— Что я должен делать? — спросил он, открывая глаза.

Майор внимательно посмотрел на него. Потом сказал:

— Для начала — рассказать все о своем задании. Каждый шаг, каждую деталь. И мы решим, как вас использовать.

— Скорцени ждет результата, — сказал «Путеец». — Если я не выйду на связь в условленное время, он поймет, что я провалился.

— Это мы знаем. — Грибник достал из кармана папиросу, прикурил и протянул пленному. — Если будете искренни, вы выйдете на связь в условленное время.

— Предлагаете мне стать двойным агентом, — хмыкнул Воронцов.

— Мы хотим, чтобы вы работали на нас. На Родину. На Россию, — сказал майор. — И не важно, как это называется.

«Путеец» молчал. В голове крутились мысли, одна безумнее другой. Предать немцев? Тех, кто дал ему кров, работу, смысл жизни? Вот только дали ли, или просто использовали, как расходный материал?..

— Хорошо, — произнес он. — Я расскажу все.

— Замечательно, — сказал Грибник. — Вам дадут карандаш и бумагу, вы все изложите. Суть задания, методы исполнения, способ связи, парольный сигнал и так далее. Разумеется, все это мы проверим.

— Если можно, я лучше все расскажу вам.

Майор несколько мгновений внимательно рассматривал его, потом кивнул.

— Хорошо. Сейчас я приглашу своего сотрудника, он все застенографирует.

Он кивнул часовому и тот выскочил из землянки. Через минуту вошел первый допрашивающий. «Лейтенант». Он сел, открыл блокнот, занес над ним карандаш. Грибник кивнул шпиону.

— Начинайте, Владимир Сергеевич. Постарайтесь ничего не упустить.