— Ты кто такой? Откуда?

— Красноармеец отдельного железнодорожно-эксплуатационного батальона Воронцов, — откликнулся агент. — От своих отбился, когда бомбили станцию.

Фонарик скользнул по лицу, по гимнастерке, галифе, ботинках с обмотками.

— Документы есть?

— Есть.

Воронцов медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул клапан нагрудного кармана, достал красноармейскую книжку, протянул. Старший группы взял документы, повертел, поднес к фонарику.

— Воронцов? — переспросил он. — Путеец?

— Путеец, — кивнул Воронцов.

— Русский, говоришь? — Старший хмыкнул. — Ладно, путеец. Пойдешь с нами. Там разберутся.

Его обыскали, отобрали справку о ранении, завязали глаза и повели. Воронцов шел, спотыкаясь о корни, и думал о том, что ничего еще не кончилось. Если Скорцени сработал качественно, проверят и отправят на фронт. А ему главное, благополучно пройти проверку.

Через час его привели в какую-то землянку, сняли повязку. Тусклый свет керосиновой лампы, стол, два стула. За столом сидел человек в форме летчика, но это вполне мог оказаться сотрудник государственной безопасности.

— Садитесь, герр Вебер, — сказал он по-немецки, без акцента. — Или мне лучше называть вас Воронцовым?

Агент почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Берлин, штаб-квартира гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 8 августа 1941 года.

Кабинет Генриха Мюллера на Принц-Альбрехт-штрассе был местом, где даже стены, казалось, умели молчать. Тяжелые портьеры, массивная дубовая мебель, ни одного лишнего предмета — только стол, кресла, сейф в углу и портрет фюрера на стене.

Даже часы здесь тикали приглушенно, будто боялись потревожить хозяина. Мюллер сидел за столом, перебирая донесения от своих агентов в частях вермахта. В последние дни информация из России была на редкость удручающей.

Гудериан разбит, Гёпнер остановлен, Клейст зарылся в землю под Минском. Русские, которых должны были раздавить за две недели, стояли насмерть и даже контратаковали. И во всем этом, везде, на каждом участке, в каждой сводке фигурировала одна и та же фамилия.

Групеннфюрер отложил бумаги, снял очки, устало потер переносицу. Напротив, вытянувшись в струнку, стоял Отто Скорцени. Австриец старался держаться уверенно, но Мюллер знал, что этот человек уже однажды провалил дело с Жуковым.

— Агент отправлен? — спросил шеф Гестапо, не глядя на него.

— Так точно, группенфюрер. К этому часу он уже в районе Минска. Проводник ведет его к линии фронта.

— Легенда?

— Русский военнослужащий Владимир Воронцов. Документы на подлинных советских бланках. По ним он — красноармеец-железнодорожник, отставший от своей части при отступлении. В вещах — красноармейская книжка, справка о ранении, письма из дома. Все, что нужно, чтобы легализоваться.

— Оружие?

— Без оружия. У отставшего от своих путейца его вполне может не быть.

Мюллер наконец поднял глаза. Холодные, немигающие, они смотрели на Скорцени так, будто видели его насквозь.

— Вы уверены в этом человеке? — спросил он тихо.

— Абсолютно, группенфюрер. Воронцов — русский эмигрант. Его отец, полковник Семеновского полка, расстрелян большевиками в 1919-м. Мать умерла в Берлине в 1938-м, ненавидя красных до последнего вздоха. Ненависть к советской власти в нем поселилась с молодых лет. Он пойдет до конца.

— Ненависть — плохой советчик, — заметил шеф Гестапо. — Она затуманивает разум. Нам нужен не фанатик, а исполнитель. Холодный, расчетливый.

— Он и есть исполнитель, группенфюрер. Прошел подготовку в нашей школе. Стреляет, владеет приемами рукопашного боя, умеет работать с документами. Психологически устойчив. Я проверял его лично.

Мюллер помолчал, обдумывая услышанное. Потом встал, подошел к карте, висевшей на стене. Восточный фронт. Минск. Смоленск. Москва. Там, за линией фронта, за Днепром, засел человек, который меньше, чем за два месяца переломил ход войны.

Он уничтожил 2-ю танковую группу. Сильно потрепал 3-ю. Из-за него, задуманный Гитлером блиц-криг стремительно превращается в череду приграничных стычек. Этого человека фюрер ненавидел больше, чем Сталина.

— Что вы думаете о Жукове, Скорцени? — спросил шеф Гестапо.

Гауптшарфюрер на секунду замялся, но потом ответил:

— Он опасен, группенфюрер. Он мыслит не по шаблону. Он умеет ждать и умеет бить, когда его не ждут. Он победил Гудериана, который считался лучшим танковым стратегом Рейха.

— Значит, вы признаете свое поражение?

— Я признаю, группенфюрер, что недооценил противника, но это поражение научило меня. Теперь я знаю, как он думает. И я знаю, как его остановить.

Мюллер усмехнулся одними губами:

— Надеюсь, гауптшарфюрер, — произнес он. — Потому что если этот ваш Воронцов провалится, если его возьмут живьем и он заговорит — я вас уничтожу. Не торопясь.

Скорцени побледнел, но голос его не дрогнул:

— Не провалится, группенфюрер.

— Почему вы так уверены?

— Потому что у него нет выбора. Если он вернется с пустыми руками, его ждет смерть. Если он откажется перейти линию фронта, его ждет смерть. Если его возьмут русские, умрет под пытками или у стенки. Единственный шанс выжить — выполнить задание и вернуться с победой.

— А если он заговорит? — Мюллер повернулся к Скорцени, и в глазах его блеснул опасный огонь. — Если его возьмут и он расскажет все? О вас, о нас, о вашей подготовке?

— Он не заговорит, группенфюрер. Он знает, что с ним сделают, если он предаст. И он знает, что его ждет в России, если он сдастся. Расстрел или лагерь, где смерть будет длиться годами. Он выберет смерть быструю. Или победу.

Мюллер долго смотрел на него, потом медленно кивнул:

— Хорошо. Идите. Жду результатов. Только помните, я буду следить за каждым вашим шагом. Если что-то пойдет не так — я узнаю об этом раньше, чем вы успеете доложить.

Скорцени щелкнул каблуками, вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

— Идите.

Дверь за Скорцени закрылась. Мюллер остался один. Он снова подошел к карте, всматриваясь в синие стрелы, которые еще месяц назад уверенно вонзались в глубь русской территории, а теперь застыли, расплылись, потеряли остроту.

Этот русский генерал Жуков сделал невозможное. Он притормозил блицкриг. И теперь, если его самого не остановить, он пойдет дальше — на запад, к Варшаве, к Берлину… А может, пусть идет? Может, пора кончать с этой кровавой опереткой?..

Мюллер не боялся таких мыслей. Они были ему привычны еще с того времени, когда он разгонял нацистские митинги. Поражение в прошлой войне ввергло Германию в грязную яму нищеты и безысходности. Проигрыш в этой может не оставить от нее камня на камне.

«Ну что ж, Жуков, — сказал Мюллер про себя. — Посмотрим, какой ход ты сделаешь теперь… А может, тебе подыгарть?..»

Он подошел к сейфу, открыл его, достал тонкую папку. На обложке было написано: «Операция „Путеец“. Личное дело агента Воронцова». Мюллер перелистал страницы, глядя на фотографию человека с мягкими славянскими чертами лица.

Сын белого офицера. Человек, у которого больше нет ничего — ни родины, ни семьи, ни будущего. Только задание. И смерть, которая ждет его в случае провала. Однако он может стать неплохо отточенными инструментом, если использовать его правильно.

— Давай, Воронцов, — прошептал Мюллер. — Иди и сделай то, что должен. А если не сможешь… что ж, значит, ты нам не нужен.

Он спрятал папку обратно в сейф, запер его, проверил, закрыто ли. Потом подошел к окну. За стеклом шумел Берлин. Он не был похож на тот довоенный город, который так любил шеф Гестапо. Правда, это было еще до Мировой войны. Первой.

А сейчас опустелые улицы, редкие автомобили, патрули на перекрестках. Город не спал зная, что завтра на востоке, за тысячу километров отсюда, начнется новый день войны. День, который может все изменить. Или ничего не изменить.

Мюллер погасил свет и вышел из кабинета. В приемной его ждал адъютант, молодой оберштурмфюрер с безупречной выправкой. Служака, полный неподдельного рвения или агент внутренней службы безопасности, который стучит на своего начальника?