— Жив, — подтвердил я.

— Тогда едем ко мне.

Штаб-квартира Серебряного оказалась не тем, что я ожидал.

Не мрачная крепость с решётками на окнах и часовыми у ворот. Не подземный бункер. И даже не готическое поместье с горгульями на карнизах. Хотя, зная Серебряного, я не удивился бы ничему.

Это был особняк. Старой имперской постройки, спрятанный за высокой чугунной оградой в тихом переулке Замоскворечья.

Кирпичный фасад, тёмный, массивный. Арочные окна первого этажа, забранные коваными решётками, которые казались декоративными, но при ближайшем рассмотрении были чем-то большим.

Я чувствовал. Не Сонаром, а чутьём человека, который слишком долго жил рядом с магией.

Ворота открылись бесшумно. Внедорожник вкатился во двор, присыпанный свежим снегом, мимо голых лип и каменных скамеек, и остановился у крыльца с чугунным козырьком.

Тепло. Свет. Тишина.

Три вещи, которых мне не хватало последние часы, обрушились разом, когда мы переступили порог. Прихожая с мраморным полом, гардеробная, запах хорошего кофе откуда-то из глубины дома. Человек в штатском принял наши куртки, другой проводил Ордынскую в комнату для отдыха, третий увёл Рогова для доклада.

Величко уже доставили.

Мне сообщили об этом коротко, по-военному: пациент стабилен, переведён в медицинский блок, под наблюдением. Я потребовал осмотреть его лично. Мне разрешили, проводили, и десять минут спустя, убедившись, что давление, пульс и сатурация в порядке, что капельница стоит правильно и катетер не сместился, я позволил себе выдохнуть.

Потом был кабинет Серебряного.

Я сидел в кресле. Глубоком, кожаном, с высокой спинкой, которая обнимала плечи, как ладони. Ноги вытянуты, и каждая мышца от бедра до щиколотки гудела тупой, ноющей болью, в которой смешались усталость, холод и последствия толкания двухтонной махины по сугробам.

Кабинет был именно таким, каким я его себе представлял — в тот раз, когда слушал голос Серебряного из артефактного диска и рисовал в воображении место, откуда этот голос звучит.

Полумрак. Массивный дубовый стол, тёмный от времени и полироли. Графин с водой. Книжные шкафы вдоль стен, уходящие под потолок. Тяжёлые портьеры на окнах.

Серебряный сидел за столом. Свитер, расстёгнутый ворот рубашки, влажные после снега волосы, зачёсанные назад.

Без пальто и без маски магистра он выглядел иначе — проще, человечнее.

Длинные пальцы сложены домиком у подбородка, и в этом жесте было столько знакомого, что я едва не усмехнулся: точно так же я себе его и представлял. Пальцы домиком. Фирменный знак.

А прямо по центру стола, между чернильным прибором и стопкой бумаг, сидел Фырк.

Сидел — громко сказано. Восседал!

Расправив плечи, задрав подбородок, расставив задние лапы в кукольных кедах, как генерал на смотре.

Перед ним стояла крошечная розетка с кедровыми орешками, которую кто-то из людей Серебряного догадался поставить, и Фырк деловито таскал из неё по одному, разгрызая и сплёвывая скорлупу прямо на дубовый стол.

Рядом, на углу стола, стояла коробка с Вороном. Птица дремала, уложив голову под здоровое крыло. Браслет на лапе тускло поблёскивал в свете настольной лампы.

Серебряный разглядывал Фырка, не скрываясь. Контролируемое любопытство, которое я видел у него раньше, когда он изучал аномалию и ещё не решил, опасна она или полезна.

— Удивительный феномен… — произнёс Серебряный негромко, склонив голову чуть набок.

Фырк перестал грызть.

Поднял морду, сверкнул глазами, в которых не было ни тени смущения, робости или благоговения перед высоким начальством. Уперев передние лапки в бока, он задрал подбородок и уставил на Серебряного.

— Чё пялишься, лысый? — выдал Фырк скрипучим голоском. — Зверушек не видел? Орехи давай, я тебе не экспонат!

— Он не лысый, — автоматически поправил я.

— Будет лысый, если продолжит сверлить меня глазами! У меня от таких взглядов шерсть дыбом, а она у меня, между прочим, единственное имущество! Не считая кед!

Серебряный тихо усмехнулся.

Уголки губ приподнялись на миллиметр — максимум того, что он позволял себе в качестве веселья. Но глаза потеплели. На мгновение, которое непосвящённый бы и не заметил, в серых, холодных глазах Магистра Инквизиции мелькнуло нечто человеческое.

— Примерно так я тебя себе и представлял, — сказал Серебряный. — Характер компенсирует габариты.

— Мои габариты, к твоему сведению… — начал Фырк, но Серебряный уже не слушал.

Он выпрямился в кресле. Пальцы разомкнулись, легли на стол, ладонями вниз. Усмешка исчезла, будто её стёрли ластиком. Лицо стало другим — жёстким, неподвижным, с тяжёлым, давящим взглядом, от которого воздух в кабинете загустел.

Менталист. Настоящий.

Его боялись в коридорах Канцелярии, а имя произносили шёпотом. Не человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба, а Магистр.

Он перевёл взгляд на меня.

— Это всё очень занимательно, Илья Григорьевич, — произнёс он, и каждое слово ложилось на стол тяжело. — Мы непременно изучим эту аномалию. Вашим бурундуком займутся мои лучшие специалисты, а Вороном — рунологи, которых я уже вызвал. Браслет снимем, допросим, обследуем. Всему своё время.

Пауза. Графин на столе поймал свет лампы и бросил бледный блик на потолок.

— Но мы собрались здесь, — продолжил Серебряный, и его голос стал почти доверительным, — не ради ветеринарии.

Фырк открыл рот, чтобы возмутиться. Я положил палец на его спину, и он закрыл. Даже Фырк умел считывать атмосферу.

Серебряный смотрел на меня.

— У меня к тебе дело государственной важности, — сказал он. — И от того, согласишься ли ты, зависит очень многое.

Друзья, у нас к вам огромная просьба. Прочитав эту главу, постарайтесь не пересказывать ее ключевые моменты сюжета в комментах. Если все же пересказываете то пожалуйста скрывайте коммент под спойлер.

Заранее Вам признательны.

Но вместо, того, чтобы прояснить ситуацию, Серебряный потребовал полного доклада о том, что случилось с Демидовым.

И Фырк рассказывал, и по мере того как его скрипучий голосок заполнял кабинет, я наблюдал за Серебряным.

Менталист сидел неподвижно. Пальцы, сцепленные домиком у подбородка, не дрогнули ни разу. Серые глаза смотрели на бурундука с тем выражением, которое я видел у опытных хирургов во время консилиумов. Полная, абсолютная концентрация, при которой лицо превращается в маску, а вся работа идёт за ней, в тех отделах мозга, куда не пускают посторонних.

Перед ним лежал раскрытый блокнот. Тонкая ручка с золотым пером время от времени касалась бумаги, оставляя короткие, стремительные пометки. Не слова, скорее символы, понятные только их автору. Почерк у Серебряного оказался мелким, угловатым, похожим на кардиограмму.

— … десятки клеток, — говорил Фырк. Он сидел на зелёном сукне, подобрав хвост, и его голос был непривычно ровным, без обычного ёрничанья. Как у свидетеля, дающего показания. Сухо, по существу, стараясь ничего не упустить. — Рунические. С символами, которых я раньше не видел. Каждая клетка — под размер духа: маленькие для мелких хранителей, побольше для тех, кто покрупнее. Удобная тюрьма, индивидуальный подход. Демидов подключал к клеткам иглы — тонкие, артефактные, почти невидимые. Через них тянул Искру. Медленно, по капле. Как… — он замялся, подбирая слово, — как донорскую кровь через катетер. Только наоборот. Не вливал, а выкачивал. День за днём, неделя за неделей.

Ворон в переноске зашевелился. Приподнял голову из-под крыла, блеснул чёрным глазом.

— Четыре месяца, — произнёс он хриплым голосом. Низким, с той глубиной, которая бывает у очень старых и очень уставших существ. — Четыре месяца я был батарейкой. Чувствовал, как пустею. Как из меня вычерпывают то, чем я был три века. Он собирал всё в единый резервуар. Генератор. Такой большой кристалл, тёмный. Стоял в центре подвала на постаменте. Светился изнутри, и чем ярче светился, тем слабее становились мы.