Узкое, с острыми скулами, с тонкими губами, сложенными в ту самую усмешку — холодную, цинично-тёплую, от которой хотелось одновременно ударить и пожать руку.

Серебряный.

Магистр Игнатий Серебряный собственной персоной. В кашемировом пальто. Пешком. Посреди метели. На обочине трассы М-7 в час ночи.

Рогов замер с вытянутой рукой. Я видел, как напряжение стекало с его плеч, уступая место чему-то среднему между облегчением и яростью. Он узнал своего командира, и пальцы, сжимавшие рукоять, разжались. Но не до конца. Менталист всегда оставлял себе запас реакции.

Боец за капотом опустил руку от кобуры. Тоже узнал. Вытянулся. Не по стойке «смирно», но близко.

Я опустил плечи. Выдохнул. Пар вырвался изо рта и тут же растворился в метели.

— Серебряный? — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё ещё гулко стучал адреналин, закачанный в кровь минуту назад. — Какого чёрта вы тут делаете пешком?

Серебряный подошёл ближе. Стряхнул снег с плеча. Не торопясь, обстоятельно, как стряхивают крошки с салфетки после обеда. Поморщился, обнаружив, что кашемир промок насквозь.

— И вам доброй ночи, Илья Григорьевич, — произнёс он безупречно вежливым тоном, с лёгкой иронией на дне. — Решил выехать навстречу. Погода нелётная, связь легла час назад, ваша рация — молчит. Моя паранойя, знаете ли, подсказала, что вы непременно найдёте способ застрять. И что же? Паранойя, как обычно, оказалась права.

Он обвёл взглядом картину: бронированный внедорожник, зарывшийся по самый капот в сугроб, три фигуры по колено в снегу, метель, выворачивающая фары наизнанку.

— Кстати, — Серебряный поднял палец, — вторая машина с вашим Величко обогнала меня минут двадцать назад. Проскочила на полном ходу, даже не притормозила. Они уже на подъезде к Москве. Так что за пациента не волнуйтесь. А вот вы… — палец описал полукруг, указывая на наш сугроб, — решили, видимо, отдохнуть. Романтика зимней дороги, понимаю.

Я посмотрел на Рогова. Рогов посмотрел на меня. Одна и та же мысль: вторая машина обогнала нас, пока мы сидели в кювете. В такой пурге, в ревущей белой стене, где не видно собственных рук, — обошла и ушла вперёд, а мы даже не заметили. Связь легла, визуальный контакт потерян, и если бы Серебряный не вышел навстречу…

Впрочем, ладно. Величко в безопасности. Это главное.

— Где ваша машина? — спросил я.

— В полукилометре позади, — Серебряный махнул рукой в темноту за спиной. — Мой водитель благоразумно остался при ней. Он, видите ли, не разделяет моей привычки прогуливаться по ночным трассам в метель. Человек без воображения.

В полукилометре. Пешком. По колено в снегу. В кашемировом пальто. Потому что связь легла и паранойя подсказала.

Серебряный. Человек, который играл людьми, как пианист клавишами, который просчитывал варианты на десять ходов вперёд и никогда не делал ничего без причины. И этот человек протопал полкилометра через пургу, чтобы убедиться, что его «доброволец» не замёрз в кювете.

Я мог бы списать это на прагматизм. Серебряному нужен был я — живой, функционирующий, способный выполнить его «деликатное задание». Мёртвый лекарь в канаве его планам не соответствовал.

Но что-то подсказывало, что дело не только в прагматизме. А в том, как Серебряный посмотрел на заваленный снегом внедорожник, цепким взглядом проверяющим: все ли на месте, все ли живы. Профессиональная привычка человека, который давно научился считать своих.

Хотя, возможно, я себе льстил.

— Ну что, — сказал Серебряный, оглядев наш сугроб с выражением архитектора, которому показали самострой. — Будем стоять и любоваться?

Он снял дорогие, кожаные, подбитые мехом перчатки. Сунул в карман. Засучил рукава пальто, обнажив запястья, и встал рядом со мной, плечом к бамперу.

Я моргнул.

Один из самых влиятельных менталистов Империи. Человек, к которому на приём записываются за полгода, чьё имя произносят шёпотом в коридорах Канцелярии. Стоял по колено в снегу, упирался ладонями в бампер бронированного внедорожника и готовился толкать.

— Серебряный, — сказал я, — вы серьёзно?

— Абсолютно, — ответил он, не поворачивая головы. — Лебёдки нет. Трос — во второй машине, которая, благодаря вашей бдительности, уехала без вас. Мой водитель в полукилометре, а вызывать эвакуатор в такую погоду — ждать до утра. У меня, знаете ли, тоже есть руки. Не только голова. Хотя руками пользуюсь значительно реже.

Рогов занял позицию у заднего крыла. Боец — у другого. Серебряный — рядом со мной, у бампера. Четверо мужчин, по колено в снегу, в кромешной тьме, в вое ветра, который рвал одежду и швырял в лицо горсти ледяной крупы.

Сюрреализм. Чистой воды сюрреализм.

— Рогов, заводи! — крикнул я.

Рогов нырнул в салон. Мотор провернулся, кашлянул и загудел. Колёса завертелись.

— На три! Раз! Два! Три!

Я навалился. Серебряный навалился рядом, и я услышал, как он сквозь стиснутые зубы произнёс нечто, не предназначенное для протоколов. Грязное, солдатское, трёхэтажное. Магистр Серебряный ругался матом, толкая машину из сугроба, и в этом было столько абсурдной, земной, человеческой правды, что я невольно хмыкнул.

Внедорожник качнулся.

— Ещё!

Снова. Рёв мотора, мат Серебряного, хрип бойца, скрип снега под шипами.

Машина дёрнулась, просела, дёрнулась снова, и вдруг… пошла. Медленно, нехотя, как больной, которого поднимают с койки после долгого лежания. Колёса нашли сцепление, шипы вгрызлись в лёд под снегом, и внедорожник выполз из сугроба, оставляя за собой глубокую, рваную борозду.

Серебряный выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на свои руки и поморщился с таким выражением, будто обнаружил на своём столе использованную салфетку.

— Триста рублей за маникюр, — пробормотал он. — Коту под хвост.

Я рассмеялся. Коротко, от живота. Нервное, адреналиновое, но настоящее. Серебряный покосился на меня и усмехнулся. И эта усмешка делала его невыносимым и почти симпатичным.

Дальше ехали вместе. Серебряный вызвал по рации своего водителя, и через пятнадцать минут к нам подтянулся второй автомобиль. Не бронированный, но тяжёлый, чёрный, с мощными противотуманками, которые резали метель жёлтыми лезвиями.

Боец сел в другую машину, а Серебряный пересел к нам. Занял переднее пассажирское сиденье, стянул промокшее пальто, бросил его на пол и остался в тёмном свитере тонкой вязки. Его водитель пристроился в колонну сзади.

Ехали медленно. Шестьдесят, не больше. Рогов вцепился в руль и не отрывал глаз от дороги, от того коридора белого хаоса, который фары вырезали в метели. Серебряный молчал. Смотрел вперёд, скрестив руки на груди, и его профиль в зеленоватом свете приборной панели напоминал чеканку на старинной монете.

Ордынская дремала, прижимая к себе Фырка и придерживая коробку с Вороном.

Километры тянулись, как часы в очереди. Восемьдесят. Сто. Сто двадцать. Каждый — борьба: с ветром, с гололёдом, с видимостью, которая прыгала от пяти метров до нуля и обратно.

Потом метель начала редеть.

Как будто невидимый регулятор медленно выкручивали влево. Снежинки стали реже, мельче, промежутки между порывами ветра длиннее.

Сначала я увидел столбик разметки на обочине. Потом огни встречных машин. Потом щит с указателем: «Москва — 47 км».

Рогов прибавил скорости. Восемьдесят, девяносто, сто. Бронированный внедорожник набирал ход, и гул мотора изменил тональность — из натужного стал уверенным, ровным.

Трасса под колёсами выровнялась, асфальт блестел от реагентов, а снег, ещё минуту назад летевший горизонтально, теперь падал сверху, редкий и ленивый, как конфетти после праздника.

Столица встречала нас расчищенными дорогами, рядами фонарей и ощущением цивилизации, от которого хотелось выдохнуть и расслабить плечи.

Серебряный повернулся ко мне.

— Добро пожаловать в Москву, Илья Григорьевич, — сказал он. — Ваш бурундук жив?

Фырк за пазухой у Ордынской пробормотал что-то невнятное и фыркнул. Жив.