Странное ощущение. Как будто у меня в руке появился невидимый инструмент. Я не мог его видеть, но чувствовал — его вес, его форму, его готовность.

Попробовал сжать. Разжать. Сжать. Разжать.

Работало.

Неуклюже, неуверенно — как первые швы, которые я накладывал в ординатуре много лет назад. Но работало.

— Двуногий, — голос Фырка был удивлённым. Он сидел на перилах лестницы и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Ты что делаешь? У тебя Искра… она как-то странно выглядит. Острая такая. Колючая.

— Учусь новому трюку, — ответил я мысленно.

— Какому?

— Удалять занозы.

Фырк непонимающе моргнул, но промолчал. Видимо, решил не лезть с вопросами.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь квартиры номер сорок семь. Хватит тренироваться, пора действовать.

Когда я позвонил, за дверью раздался всё тот же противный дребезжащий звук. Через несколько секунд послышались тяжёлые шаркающие шаги, щёлкнул замок, и дверь распахнулась, явив на пороге Сергея.

— Опять ты⁈ — он прорычал это, вцепившись в дверной косяк. — Какого чёрта тебе ещё надо⁈ Я же сказал — убирайся! Убирайся, или я вызову полицию!

Я не ответил. Посмотрел ему прямо в глаза.

Серые глаза, налитые кровью, с расширенными зрачками. Глаза человека, который не контролирует себя. Глаза марионетки, которой дёргают за нитки.

И где-то там, за этими глазами — фиолетовое свечение.

Паразит.

Занозу нужно удалить.

Я сконцентрировался.

Искра в моих пальцах дрогнула, уплотнилась, приняла форму захвата. Ментальный пинцет — тонкий, острый, готовый.

И в следующий миг — ударил.

Сергей Петрович Орлов застыл на пороге собственной квартиры, словно муха в янтаре. Его глаза смотрели на меня с выражением первобытного, животного ужаса.

Тело отказывалось подчиняться ему, и я видел, как напрягаются мышцы на его шее, как дрожат пальцы в бесплодной попытке сжаться в кулаки. Мой ментальный захват держал его крепко, не позволяя ни пошевелиться, ни закричать, ни даже толком вдохнуть.

Странное это было ощущение — держать чужой разум в своих руках. Не тело, не горло, не запястья — а именно разум. Что-то скользкое, пульсирующее, сопротивляющееся. Как если бы я попытался удержать живую рыбу голыми руками в мыльной воде.

Теперь — самое сложное.

Я потянулся глубже, туда, где пульсировало фиолетовое свечение паразита. Мой Сонар показывал мне картину, которую невозможно описать обычными словами.

Представьте себе здоровый мозг как сложную электрическую схему, где каждый нейрон связан с тысячами других, где сигналы бегут по проводам аксонов, где мысли рождаются из хаоса электрических импульсов.

А теперь представьте, что кто-то воткнул в эту схему инородный элемент — пульсирующий фиолетовый сгусток, который перехватывает сигналы, искажает их, подменяет своими собственными.

Паразит.

Серебряный говорил, что это просто — как удалить занозу. Схватить и вырвать. Одним движением. Он, конечно, легко рассуждал из своего столичного кабинета, не стоя перед трясущимся от ужаса стариком в затхлой квартире на окраине Мурома.

Мой ментальный пинцет сомкнулся вокруг паразита, и я потянул.

Сопротивление оказалось неожиданно сильным — намного сильнее, чем я предполагал. Паразит не хотел отпускать свою жертву; он вцепился в сознание Сергея Петровича, как клещ в кожу. Пустив корни куда глубже, чем казалось снаружи.

Я чувствовал эти корни — десятки тонких фиолетовых нитей, проросших в память, в эмоции, в самую суть личности этого человека. Каждое моё усилие отзывалось тупой болью в висках, словно я пытался выдернуть ржавый гвоздь из доски голыми руками.

Грубая работа, говорил Серебряный. Дилетантская.

Может, и дилетантская, но этот дилетант знал, что делает. Паразит был вживлён с расчётом на сопротивление, с якорями, которые не давали просто взять и выдернуть его одним движением.

И тогда Сергей Петрович закричал.

Не просто закричал — заорал так, что у меня заложило уши и где-то за стеной испуганно залаяла собака. Истошный, животный вопль человека, которому причиняют невыносимую боль.

Звук, который я слышал в реанимации, когда пациенты приходили в себя после тяжёлых операций без достаточной анестезии.

— А-А-А-А! В ГОЛОВУ! ОН МНЕ В ГОЛОВУ ЛЕЗЕТ! УБИВАЮТ!

Его тело содрогнулось, вырываясь из моего захвата с такой силой, какой я не ожидал от истощённого алкоголика с циррозом печени. Откуда в этом полуживом столько энергии?

Чистый адреналин ужаса, который способен творить чудеса даже с умирающим организмом.

Он отшатнулся вглубь квартиры, врезался спиной в стену так, что с полки посыпались какие-то безделушки, схватился за голову обеими руками и продолжал кричать — бессвязно, срывающимся голосом.

— Двуногий, он сопротивляется! — голос Фырка звенел от тревоги, и я краем глаза заметил, как бурундук мечется вокруг головы Сергея Петровича, пытаясь рассмотреть что-то невидимое мне. — Паразит вцепился в него намертво! Ты его так не вытащишь, только мозги ему порвёшь!

— Вижу, — процедил я сквозь зубы, потирая виски. Голова гудела, как колокол после удара. — Надо было сначала седировать. Дать что-нибудь успокоительное, чтобы он расслабился и не сопротивлялся…

— Ну так забери его в больницу! Там и препараты есть, и условия нормальные, и помощники, если что!

— Некогда теперь об этом думать.

Я действительно не хотел все усложнять и не думал, что эта процедура будет настолько болезненной. А быть может Серебряный забыл об этом упомянуть, зная мое упорство.

В прошлой жизни я бы никогда не начал сложную процедуру без подготовки, без страховки, без плана Б на случай осложнений. А тут — рванул с места в карьер, как студент-первокурсник на первой операции.

Самоуверенность, помноженная на отчаяние — убийственная комбинация.

Сергей Петрович между тем уже не слушал — да и не мог слушать в своём состоянии.

Он метнулся в сторону, и не ко мне, а к выходу из квартиры, к приоткрытой двери, за которой виднелась тусклая лампочка лестничной площадки. Его глаза были безумными, как у загнанного зверя, который видит единственный путь к спасению и готов пробиваться к нему любой ценой.

Если он выбежит на лестницу в таком состоянии — крича про убийц и маньяков — через пятнадцать минут здесь будет полиция. И тогда всё станет намного, намного сложнее.

Я догнал его в два прыжка, благо квартира была крошечной.

Бить его я не стал — бить больного человека с циррозом печени, портальной гипертензией и вероятными нарушениями свёртываемости крови — не самая хорошая идея. К тому же это какой-никакой отец Вероники.

Один неудачный удар — и внутреннее кровотечение, с которым в этих условиях я ничего не смогу сделать. Вместо этого я использовал захват, которому научился ещё в прошлой жизни. Профессор Ковальчук, старый психиатр с сорокалетним стажем, лично показывал нам, как фиксировать буйных пациентов без травм и лишнего насилия.

Подсечка под колено — мягкая, контролируемая, чтобы он не упал плашмя и не расшиб голову. Контролируемое падение на бок, моя рука под его затылком, чтобы смягчить удар.

Перехват рук за спиной, пока он ещё не успел сориентироваться. Всё это заняло секунды три, не больше, и вот Сергей Петрович уже лежал на затоптанном коврике лицом вниз, с заведёнными за спину руками.

Я придавил его коленом — аккуратно, не перенося весь вес — и одновременно стянул его запястья поясом от халата. Узел получился не слишком тугим, чтобы не нарушить кровообращение в и без того изношенных сосудах, но достаточно надёжным, чтобы он не смог освободиться сам.

— УБИВАЮТ! — продолжал орать он, извиваясь подо мной, как червяк на крючке. — ЛЮДИ ДОБРЫЕ, ПОМОГИТЕ! УБИЙЦА В ДОМЕ! МАНЬЯК!

— Сергей Петрович, успокойтесь, — я старался говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле, а руки предательски подрагивали от выброса адреналина. — Я пытаюсь вам помочь. Вам и Веронике. Вы оба больны, у вас в голове…